Она скоро заберёт меня. Поэтому, пока я ещё здесь, в этой клетке с мягкими стенами, где пахнет отчаянием и дезинфекцией, я должен рассказать вам правду. Всю правду. О том, как я здесь оказался. И о том, почему моя жизнь скоро оборвётся. Может, тогда, когда вы прочитаете эти строки, вы наконец поверите. Поверите в то, во что отказывался верить я сам, пока не стало слишком поздно.
Я родился в маленькой деревушке, где соседи знали о тебе всё, даже то, о чём ты сам не догадывался. Летом там стоял густой, пьянящий запах скошенного сена и сосновой смолы — запах детства, который теперь кажется приманкой, сладкой ложью. Школу окончил, не спотыкаясь, но с одной мыслью, жужжавшей в голове, как шершень в банке: убраться отсюда. Компьютеры стали моим билетом. Мне нравилась их холодная логика, их послушность. Ты нажимаешь клавишу — и мир за экраном меняется. Это давало иллюзию контроля. О, эта иллюзия.
После университета всё покатилось, как по маслу. Работа, деньги, амбиции, толкающие в спину. Я парил над городом на крыльях собственной грандиозности. Через год взял кредит на квартиру — аккуратную коробочку на пятом этаже. Переступил порог и почувствовал: вот он, рубеж. Ты больше не мальчик. Ты хозяин.
Новоселье отметили, как положено: грохот музыки, алкогольный туман, чужие лица, расплывающиеся в улыбках. Кто-то привёл девушек. И среди них была… она. Ксения. Её волосы были не просто чёрными. Они были как провал в пространстве, поглощающий свет. А глаза… зелёные, как болотная тина на рассвете. В них светилось что-то трепетное, да. Но иногда, краем глаза, я ловил в этом свете что-то другое. Что-то внимательное и выжидающее. Она вошла в мою жизнь не стремительно. Она в неё просочилась. Как холод в щель под дверью.
Мы сблизились. Разговоры до хрипоты, её смех, от которого по спине бежали мурашки — мурашки восторга, я тогда думал. Через месяц её вещи уже лежали в моём шкафу. Я был счастлив. Счастлив, как дурак на краю пропасти, любующийся видом.
Через несколько месяцев я решился. Ресторан, свечи, дрожащие руки. Кольцо. Она заплакала. Сказала «да». Её «да» прозвучало как щелчок затвора, закрывающего ловушку.
Эйфория той ночи была настоящей, жаркой и липкой, как пот. Мы уснули под утро, выдохшиеся. Мир был идеален. Но мир — обманщик.
Телефон разбудил меня. Он вибрировал на тумбочке, как раненый шмель. Я, зарывшись лицом в подушку, пробормотал: «Ксюш, ответь…» Тишина в ответ была густой и значимой. Я открыл глаза. Её половина кровати была пуста. Простыня холодная.
Я взял трубку. И голос, который я услышал, не был голосом. Это был звук разрываемой плоти, вопль, оформленный в слова. Её мать. «Ксюша… машина… прямо у дома…»
Я помчался в больницу. Мир за окном машины превратился в мелькание бессмысленных пятен. В коридоре, пропахшем смертью и хлоркой, её мать билась в истерике, а отец стоял, окаменев, с лицом, на котором застыло предчувствие этого конца.
Хирург вышел через несколько часов. Его лицо было цвета старой простыни. Он был не врачом, а гонцом. Гонцом с плохой вестью.
— Мы сделали всё, что могли, — сказал он. И в его глазах не было ни капли этой «всё». Была только пустота. — Простите.
Эти слова не просто сообщили мне новость. Они раскололи реальность. Мой мир не разлетелся на осколки — он рассыпался в мелкую, звенящую пыль, которая забила легкие и скрипела на зубах. Дышать стало нечем. Мысли остановились, словно сломанный механизм. Ксюша. Моя любовь. Моё будущее. Просто исчезла. Стерта, как будто её и вправду никогда не существовало.
Час ночи. Я сидел один перед гробом. Слёзы текли по лицу горячими, солёными ручьями, но внутри всё было выжжено дотла. Где-то за стенами этого ледяного склепа кипела жизнь, но для меня она превратилась в немое чёрно-белое кино. Я не знал, как жить дальше. Не видел в этом ни малейшего проклятого смысла.
Часы отчаяния растянулись в вечность. Когда слёзы окончательно высохли, а тело стало тяжёлым и чужим, я провалился в сон.
Передо мной стояла Ксюша. Её волосы струились тёмным водопадом, а глаза сияли той самой живой зелёной глубиной, от которой у меня перехватывало дух. Я подошёл, взял её руку — она была тёплой — и надел кольцо. Потом она надела своё на мой палец. Во сне я думал: это не сон. Это наша настоящая, украденная где-то там, наверху, жизнь.
И тут в дверь забарабанили. Громко, настойчиво, как молоток по крышке гроба.
Я проснулся. Сердце колотилось в груди, ещё полное призрачного счастья. Реальность навалилась всей своей свинцовой тяжестью: я лежал на диване в гостиной, в трёх шагах от ящика, где истлевала моя любовь.
Похороны прошли в туманной дымке. Время потеряло упругость, став вязким и липким. Слёз больше не было — только огромная, зияющая пустота посередине грудной клетки. Я перестал есть. Сон приходил только на крыльях алкогольного забытья. Бутылки копились у дивана, мои новые верные спутники. Они были единственным ключом, отпирающим дверь в небытие, хоть на пару часов.