Однажды ночью, когда мир плыл и расплывался, я побрёл на кухню. Движения были замедленными, как под водой. Налил очередную порцию огня. И поднося стакан к губам, увидел. В глубине кухни, в непроглядной тьме за столом, стояла фигура. Чёткий женский силуэт.
Я замер. Стакан застыл в воздухе. Это была Она. Её контуры казались сгустившейся тьмой, а в месте, где должны быть глаза, светились две тусклые, бледные точки, как у лесного зверя, пойманного фарой. Сердце вздрогнуло и замерло. Я рванулся вперёд, вмазался в косяк, нащупал выключатель…
Яркий свет вскрыл пустоту. Никого. «Допился, — прошипел в голове трезвый остаток разума. — Просто допился до чертиков». Но это знание не принесло облегчения. Напротив. В воздухе повисло что-то липкое и нехорошее.
Той ночью я снова не раздевался, лишь уставился в потолок. Свет выключил, но кожей чувствовал — я не один. И снова увидел. Она стояла в дальнем углу, там, где сходились тени. Лунный свет, пробиваясь сквозь штору, выхватывал клочок её свадебного платья, в котором похоронили и кусочек щеки. И тогда, сквозь алкогольный туман, до меня дошло: это НЕ ОНА.
Её лицо было неживой маской. Черты, знакомые до боли, были слегка смещены, искажены холодной, чуждой гримасой. Глаза — те самые зелёные озёра — были пусты, как у куклы из стекла. Меня затрясло. Я попытался крикнуть, но горло сжал ледяной обруч.
— Мы будем вместе, — прошептал голос. Это был её голос, но пропущенный сквозь сито земли и червей. В следующее мгновение на меня обрушился ледяной кошмар. Холодные, сильные пальцы впились в шею. Я бился, хрипел, царапал пустой воздух. Сознание поплыло, в ушах зазвенело. Рука, бьющаяся в конвульсиях, нащупала на тумбочке шнур настольной лампы. Я дёрнул.
Яркий свет хлопнул по сетчатке. Давящая тяжесть исчезла. Я, задыхаясь, обернулся. Она снова стояла на кухне, в тени, где свет не достигал её. Смотрела своими горящими глазами.
С той ночи я не притронулся к выпивке. Может, она и была тем шлюзом, что открывал эту дверь? Но ночи приходили неизменно. И Она — тоже. То просто стояла и наблюдала. То нашептывала своё: «Мы будем вместе». То снова бросалась, и я отбивался, включая свет в последний момент.
Через две недели я сдался. Пришёл в больницу. Выложил им всё — сны, тени, холодные пальцы на горле. Врачи кивали, делали записи. Потом объявили вердикт: тяжёлая реакция на утрату, психоз, депрессия. Мне нужна помощь психиатра. Я сошёл с ума.
Возможно. Но если это безумие, почему от неё пахнет могильной сыростью и почему в её пустых глазах я вижу не своё отражение, а ту самую тьму, что ждёт за порогом?
Сейчас я лежу в палате. В руке у меня маленький фонарик. Он — мой якорь, мой оберег, последний рубеж. Она стоит у кровати, недвижимая, и шепчет: «Мы будем вместе…»
Батарейка садится. Свет фонаря мерцает, делая её лицо пульсирующим кошмаром. Скоро станет темно. Совсем темно.
И тогда она заберёт меня.
11. Покойник пришёл за женой
Дверь скрипнула — тонко, как кошачий стон в пустом подвале. И вошла она. Девушка в красном платье, коротком, как последнее прощание. Движения её были легки и грациозны, а взгляд — задумчив и пуст, как окна заброшенного дома. В нём плавала тайна, и тайна эта пахла ментолом и ложью.
— Оксана… Это ты? — проскрипел сквозь тишину палаты голос Николая. Голос, похожий на звук сухой бумаги, которую медленно рвут.
Она молча кивнула, приблизилась и опустилась на стул. Взяла его руку — холодную, дрожащую, кожу, похожую на пергамент старинной проклятой книги. Её пальцы сжали её, и это прикосновение было похоже на объятия змеи.
— Как ты себя чувствуешь? — шёпот вырвался у неё, липкий и сладкий, как сироп.
Николай сделал глубокий вдох, втягивая воздух, который, казалось, уже не хотел заполнять его лёгкие.
— Плохо… Конец близок. Жаль, что не увижу нашего малыша… — голос оборвался кашлем, сухим и дробным, словно внутри у него ломались тонкие косточки.
Оксана приподняла бровь. Удивление на её лице было настолько идеальным, что становилось страшно.
— Какого малыша?
Николай попытался улыбнуться, и это получилось у него как у покойника на прощании.
— Но ведь ты сама сказала… что беременна…
— Правда? — её смешок прозвенел в тишине, словно упала и разбилась хрустальная безделушка. — Я солгала. Если бы не эта ложь, ты никогда не оставил бы мне всё. А я заслужила. Пять долгих лет я заботилась о тебе. Делала всё ради тебя.