— О чём ты… — он медленно повернул к ней слепые глаза, в которых плавало лишь мутное пятно былого света.
— Ты и правда думал, что я, такая молодая, такая красивая, могла полюбить такого, как ты? — Её смех зазвенел снова, высоко и истерично. — Ах, старый дурень! Всё было планом. Умным, красивым планом. А теперь слушай… — Она наклонилась так близко, что он почувствовал запах её духов и чего-то ещё… чего-то металлического и холодного, что пряталось под сладкой маской. — Маленький секрет. Если бы не я… ты бы ещё по жил. Но я устала ждать. Пришлось поторопить события.
Гнев поднялся в нём, как чёрная, густая лава. Он почувствовал, как дрожь бежит по его руке, и пальцы, похожие на обглоданные ветки, поползли к кнопке вызова. В его помутневшем сознании всплыло одно слово, простое и страшное: ТВАРЬ.
Она поймала его руку на полпути. Схватила и сжала с силой, которой он от неё не ждал.
— Тебе самому не надоело цепляться? — её голос шипел прямо в ухо, как пар из-под крышки котла. — Давай же, умри. Я похороню тебя красиво. Поплачу для людей. А потом улечу. В Дубай. Там меня ждёт другой. Так что не задерживай. Отправляйся в свой загробный мир.
— Не прощу… — выдохнул он, пытаясь вырваться, но силы ушли, как вода в песок. — Помогите! — крик сорвался хриплым, бессильным воплем и умер, не долетев даже до стен.
И тогда стресс, и яд её слов, и чёрный гнев — всё это сжалось в комок у него в груди. Комок раскалённый и живой. Он судорожно прижал ладонь к сердцу, пытаясь удержать его на месте, удержать жизнь. Из горла вырвался стон, низкий и глубокий, как звук из-под земли. Он почувствовал её. Смерть. Она стояла здесь уже давно, привлечённая сладким запахом предательства, и теперь наклонилась над ним, безликая и терпеливая.
— Я… заберу тебя с собой… дрянь… — просипел он, и слова повисли в воздухе, став пророчеством, заклинанием, последним проклятием.
Он замолчал. Наступила та самая тишина, которую она так ждала. Тишина, полная смысла.
Оксана смотрела на него с холодным, клиническим отвращением. Уголок её рта дрогнул, приняв форму чего-то, что лишь издалека напоминало улыбку. Только тогда, насладившись каждой секундой этой правильной, заслуженной тишины, она протянула руку и нажала кнопку.
Дверь распахнулась, ворвался свет, шаги, голоса. Медсёстра, врачи… Они бросились к нему, давили на грудь, суетились. Но было поздно. Николай уже ушёл. И он унёс с собой своё обещание.
Оксана стояла в стороне, прикрывая рот ладонью. Под ладонью таилась улыбка — не улыбка даже, а оскал, дикий и ликующий. Она сделала это. Получила своё.
Когда врачи развели руками и накрыли лицо Николая простынёю — тканью, белой и окончательной, — Оксана начала играть. Её глаза мгновенно наполнились водой, голос задрожал, превратившись в тоненький, разбитый инструмент.
— Сделайте же что-нибудь! — взмолилась она, и в голосе её запрыгали настоящие, выдрессированные всхлипы. — Пожалуйста!
Но когда главврач, человек с усталыми глазами цвета больничных стен, мягко сказал, что всё кончено, Оксану накрыло. Она вскрикнула — коротко, по-звериному — и вцепилась пальцами в волосы. Потом её тело согнулось, и наружу хлынули рыдания. Рыдания громкие, отточенные. Они звучали как настоящая боль. Такой хорошей актрисой она ещё никогда не была.
Шёпоток покатился по палатам, по посту медсестёр: «Как любила… А возраст-то… Ему шестьдесят один, ей — двадцать пять… Какая преданность… Какая потеря…».
На похоронах она продолжила спектакль. Принимала соболезнования, ловила на себе взгляды, полные жалости. Ей предлагали помощь, поддержку, деньги — и она, опустив влажные ресницы, лишь нежно поглаживала свой плоский, обтянутый чёрным шёлком живот. «Наш малыш… — шептала она, и голос её ломался. — Он будет знать, какого отца потерял…».
По другую сторону гроба, похожий на мрачную статую, стоял сын. Егор. Он ненавидел отца за испорченное детство, за мать, спившуюся от одиночества, но пришёл. Казалось, так надо.
Когда толпа стала редеть, он подошёл к ней. Подошёл близко, нарушая личное пространство, пахнущее дорогими похоронными духами.
— Ты правда думаешь, этот старый хитрый дьявол просто так отдаст тебе всё? — спросил Егор, и его голос был низок и спокоен, как скрип несмазанной двери в пустом доме. — Он никогда никого не любил. Только зелёные бумажки, которые пахли потом и кровью. Он и из могилы вылезет, если почует, что они уходят не туда.
Оксана приподняла на него глаза. На её губах играла та самая, едва уловимая улыбочка.
— Ты просто злишься, что всё теперь моё, — прошептала она.
Егор не моргнул. Его глаза были как два осколка льда.