— Я рад, что мне ничего не досталось. Не хочу прикасаться к этой грязи. Он вырвал эти деньги зубами. Заплатит за каждую копейку. За каждую слезу… за каждую сломанную жизнь. — Он сделал паузу, давая словам впитаться, как кислоте. — Он был не человек. Он был болезнью. И болезни свойственно возвращаться.
Она не знала его настоящего. Не знала Николая девяностых — того, кто ходил по краю и смотрел в пропасть, не моргнув. Того, чьи руки были не дрожащими и старческими, а твёрдыми и быстрыми. Жестокость выстроила ему крепость из денег, которая и защитила его от всех возмездий, кроме одного — того, что вошло в его жизнь в коротком красном платье и с ложью на алых губах.
Поздно вечером, когда отголоски похоронного дня растворились в темноте, Оксана лежала в ванне. Вода была почти обжигающе горяча, пар клубился над ней, как дым над жертвенником. В одной руке — бокал тёмного вина, в другой — телефон, прижатый к уху.
Голос в трубке был мужским, молодым, тёплым. Голос будущего. Они строили планы — воздушные, роскошные, дубайские. Говорили о счетах, инвестициях, бесконечном солнце. Её собственный смех звенел в кафеле, искренний и пьяный от победы.
Первая бутылка опустела легко, как и вторая. Музыка гремела из соседней комнаты — тяжёлый, навязчивый бит, от которого дрожала вода в ванне. Она вышла, завернувшись в простыню, пошла, покачиваясь, на кухню. Мир плыл, искрился, был прекрасен и принадлежал ей.
Она танцевала. Дико, с зажмуренными глазами, под рёв гитар, вытряхивая из себя последние призраки больницы, старческого запаха, притворных слёз. Она была свободна. Счастлива.
Но внезапно всё изменилось.
Свет в трёхэтажной каменной громаде погас — не мигнув, не моргнув, а разом, словно кто-то перерезал горло самому солнцу. Тишина, наступившая следом, была густой и тяжёлой, как вода в затопленной шахте. Оксана замерла. Потом её пальцы, холодные и пьяно-непослушные, нашарили телефон. Голубоватый свет фонаря вырвал из мрака клочья комнаты — искажённые, ненастоящие.
Она вышла в коридор. Остановившись у верхней ступени парадной лестницы, она крикнула в чёрную пасть первого этажа, и голос её прозвучал тоньше и слабее, чем она хотела:
— Эй! Прислуга! Что за чертовщина со светом?!
Из глубины темноты, снизу, донёсся ответ. Мужской голос. Спокойный, почти ленивый.
— Сейчас всё исправим.
Она вошла к комнату и захлопнула дверь, чувствуя себя хозяйкой этого мрака, королевой тёмного замка. Налила ещё бокал, осушила его одним долгим глотком. Алкоголь разжёг в животе маленькое, уютное пламя. Но тут же её кожу обдало холодом — не от страха, а настоящим, сырым холодом, будто кто-то распахнул окно в промозглую ночь. Она накинула бархатный халат, и его призрачная мягкость на секунду успокоила нервы, создала иллюзию защиты.
И тут она услышала шаги. Они поднимались по лестнице. Медленно. Твёрдо. Не торопясь. Не семенящие шаги служанки и не тяжёлый топот охранника. Это были его шаги.
— Ну что там?! — крикнула она, и в её голосе уже не было королевских ноток, только металлическая дрожь.
Она рванулась к двери, повернула ручку и распахнула её.
Бокал выскользнул из онемевших пальцев и разбился о паркет с хрустальным воплем. Луч фонаря, дрожа, упёрся в фигуру в проёме.
Николай.
Он стоял прямо перед ней. На нём был тот самый синий пиджак, в котором его опустили в землю. Лицо его освещалось холодным светом экрана, и на этом лице играла улыбка. Не добрая, не злая — просто уверенная. Уверенная, как у человека, который только что выиграл величайшее в своей жизни пари.
Оксана захлопнула дверь. Отступила, споткнулась о край кровати и рухнула на неё. Взгляд её был прикован к дверной ручке. Она дрогнула. Покрутилась из стороны в сторону. А потом начала проворачиваться. Медленно, с противным скрипом. Полный оборот. Ещё один. Быстрее. И дверь, со стоном, отворилась.
В проёме стоял он. Но это был уже не уверенный в себе призрак. Его лицо исказила гримаса первобытной, чистой злобы. Глаза горели, как тлеющие угли.
— Я говорил, что вернусь за тобой…
Она не успела вскрикнуть. Холодные, сильные руки, пахнущие сырой землёй и формалином, схватили её за горло. Холод проник сквозь кожу, прямо в кости. Он пригвоздил её к постели и начал смеяться. Смех был громким, раскатистым, безумным — и абсолютно безрадостным. Это был звук самой пустоты.
Оксана молотила руками по воздуху, цеплялась за его пиджак, чувствуя под пальцами шершавую ткань и холодную, мёртвую плоть под ней. Но силы, покинувшие Николая при жизни, теперь, казалось, вернулись к нему в двойном размере. Она не могла даже повернуть голову.