Соседи, разбуженные шумом, вышли из квартир, с любопытством наблюдая за происходящим. Кто-то судачил, кто-то осуждающе качал головой.
— А я ей верю, — неожиданно произнесла пожилая женщина, глядя вслед Лене.
— Почему? — спросила молодая соседка.
— Потому что тут давно живёт призрак. Она первая, кого убили в этой квартире, и с тех пор не даёт покоя мужчинам. Во всех видит зло. Именно поэтому хозяин пытается продать эту квартиру по смешной цене — хочет избавиться от неё, только ничего у него не получается.
— Чушь всё это, — фыркнула соседка. — Мы же все слышали их ссоры. Нервы сдали — вот и зарезала. Такие всегда кажутся милыми, пока не взорвутся, — закончила она и скрылась в своей квартире.
Бабушка уже собиралась уйти, как вдруг замерла. Прямо перед ней, в полумраке лестничной клетки, стояла девушка. Она смотрела на старуху и улыбалась. В её глазах читалось: «Я спасла Лену».
Но бабушка знала правду. Это было совсем не так. И если бы не вмешательство призрака, Лена бы не оказалась на пути в новую жизнь, где вместо стен — решётки.
15. Погреб
Вот оно, мое гнёздышко. Двухэтажный дом за городом. Лес обнимает его со всех сторон, как мне и нравится. Спасибо деду. Хотя лучше бы он прожил дольше. Но мы не вечны, правда?
Я стою на участке и смотрю на дом. Стёкла окон – словно мутные, недобрые глаза. Это жутковатое чувство ползет по спине ледяной каплей пота. И от этого он еще привлекательнее. В правой руке – чемодан. Весь мой мир. Остальное куплю. Если придется.
Вещей у меня всегда кот наплакал. Никогда не задерживался. Съемные квартиры, пропахшие чужими жизнями и отчаяньем. А теперь – свой угол. Дед меня вырастил. Родители… Родители просто спились и умерли. Да и черт с ними. Я даже лиц их не помню. Только запах перегара.
Деревья шелестят над головой, будто перешептываются. Зимой тут, наверное, будет, как в той детской книжке, которую я ненавидел – красиво и мертво. Слева баня, почерневшая от времени. Справа – сарай, его дверь скрипит на ветру. Больше ничего и не нужно.
Подхожу к двери. Ставлю чемодан. Иду за дом. Там – огород, который дед запустил. Сорняки по пояс, будто земля пытается все скрыть. А дальше – только лес. Соседний дом в пятидесяти метрах, но его не видно. Будто его и нет.
Возвращаюсь. Ключ холодный и неудобный в пальцах. Сую в скважину. Раздается сухой, костлявый хруст, затем щелчок – громкий, как выстрел. Толкаю дверь. Темнота внутри густая, плотная, несмотря на день. Вхожу. Щелкаю выключателем. Свет желтый, больной, бьет по глазам. Пахнет пылью, затхлостью.
Из прихожей – направо, в гостиную. Бросаю чемодан на пол, поднимается облако пыли. Она впивается в легкие. Слева – кухня. Там же дверь в ванную комнату. Лестница на второй этаж скрипит под ногой, словно жалуется. Две комнаты.
Спускаюсь. В гостиной сдвигаю шторы в стороны. Свет врывается, и пыль закручивается в нем золотыми червячками. Берусь за уборку. Два часа. Тряпка чернеет, вода в ведре становится мутно-серой. Дом не хочет отдавать свою грязь. Он впитал ее.
Иду к машине. Из багажника вытаскиваю телевизор – плоскую, черную плиту. У деда его не было. Помню его хриплый голос, запах махорки: «Лучше газету почитаю, чем на этот ужас смотреть». Он называл телевизор «ящиком для дураков».
Ставлю его в гостиной. Вещи несу наверх. Возвращаюсь к машине. Четыре пакета с продуктами тяжело болтаются в руках. Отношу. Беру лопату из сарая. Лезвие с глухим стуком входит в землю у ворот. Они вросли, будто срослись с участком. Откапываю. Загоняю машину.
Ем и смотрю в окно. Смотрю, как солнце тонет в макушках сосен, и лес становится черной стеной. И тут – УДАР.
Снизу. Прямо под ногами.
Там, погреб.
Обхожу лестницу. Дверь. На двери – китайский замок. Ключа нет. Нахожу в сарае лом. Он холодный и тяжелый. Одним ударом срываю замок. Звон железа раскалывает тишину. Дверь с долгим, пронзительным скрипом открывается. Включаю свет. Лампочка внизу, отбрасывает пляшущие тени.
Спускаюсь. Ступени воют под весом. Внизу – банки. Огурцы, помидоры, грибы. Все покрыто слоем пыли и паутины. Огурцы почернели, плавают в мутной жиже.
Лампочка мерцает. Раз. Два. Гаснет.
Шеей чувствую холодок. Точный, как прикосновение пальца. Воздух за спиной сдвигается. Кто-то стоит. Кто-то дышит.
Мурашки бегут по коже роем. Рука сама лезет в карман, выдергивает телефон. Слепящий луч фонаря режет темноту. Резко оборачиваюсь.
Никого.
— Воображение разыгралось, – шепчу я, но голос звучит глухо и неубедительно.
Свечу на лампочку. Она медленно раскачивается. Будто кто-то только что задел её.