— Шутишь, дед? – бормочу я в пустоту.
До двери две ступеньки. Позади – громкий, хрустальный звон бьющегося стекла. Я не оборачиваюсь. Выскакиваю наверх, захлопываю дверь. Стою, прислонившись к косяку, сердце колотится о ребра, как птица в клетке. Крысы. Должно быть, крысы. Большие, серые. Размером с собаку. Картина возникает в голове сама – блеск мелких глаз в темноте.
В гостиной падаю на диван. Включаю телевизор. «Проклятие». Японцы. Они умеют. Звук прибавляю до предела, пока визг струн не заполняет комнату, вытесняя тишину.
И тогда – СТУК. Не из телевизора. Снизу. Из погреба. Резкий, металлический. Как будто по трубе бьют.
Убавляю звук на пульте. Тишина. И снова – стук. И еще…
Потом – шаги. Цок-цок-цок. Как будто девушка на каблуках. Шаги замирают у подножия лестницы. Тишина на три удара сердца.
Цок…
Один шаг на первую ступень. Дерево скрипит. Еще один. Кто-то медленно поднимается.
Я не могу пошевелиться. Дыхание свистит в горле.
Скрип открывающейся двери. Долгий, мучительный звук. Я смотрю в сторону лестницы.
Из-за угла медленно появляется прядь волос. Черных, как смоль. Как ночь без звезд.
Затем – вижу бледную кожу. И глаз.
Он показывается из тени. Черный. Не просто темный – пустой, бездонный, как дыра в пространстве. Он смотрит на меня. Не моргает. Зрачок не реагирует на свет.
Сердце колотится где-то в пятках. Гулкий, глухой стук, передающийся в пол. Я не смею шевельнуться. Не смею дышать.
Она медленно выходит из тени. Белое платье. Искаженное темными, ржавыми подтеками. На ногах – туфли. Ярко-красные, как только что пролитая кровь.
Она делает шаг ко мне. Потом – еще. И вдруг – рывок. Она не бежит. Она летит, не касаясь пола, расплываясь в воздухе темным пятном, с вытянутыми руками.
Но едва она достигает начала лестницы, как останавливается. Будто ударилась о невидимую стену. Ее форма дрожит, клубится. И рассеивается. Словно пепел. Словно ее никогда и не было. Остается лишь запах – сладковатый, гнилостный, как испорченное мясо.
Пальцы нащупывают на диване пульт. Холодный пластик. Жму кнопку. Телевизор гаснет с тихим шипящим вздохом.
Поднимаюсь. Ноги – ватные, предательски дрожат. Я иду к лестнице. Шаг. Еще шаг. Темнота наверху кажется гуще. Резко взбегаю по ступеням, хватаясь за перила. Заскакиваю в комнату. Захлопываю дверь. Спиной прижимаюсь к дереву, слушая стук собственного сердца в ушах.
Сажусь на кровать. Пружины визжат подо мной, как живые.
Что это было? Сон? Галлюцинация от усталости?
Щипаю себя за запястье, до боли. Ногтем. Боль острая, настоящая. Значит, не сплю.
Ложусь. Спиной чувствую что-то твердое, впивающееся в ребра. Засовываю руку под матрас. Пальцы натыкаются на кожаную обложку. Вытаскиваю. Старый дневник. Пахнет плесенью и временем. Дед никогда не давал его в руки. Отводил глаза, говорил сипло: «Не твоего ума дело, пацан. Рано тебе».
Открываю. Первая строка, на которую падает взгляд, леденит кровь:
«Я спрятал ее в погребе. Ее никто не найдет. Никто не заподозрит старика. Поскорее бы уже она проснулась. Не могу дождаться».
Листаю. Бумага осыпается по краям.
«Читал в газете, что ее ищут… Пусть ищут. Я никому не отдам свою жену!»
Желудок сжимается в холодный комок.
— Что же ты наделал, дед?
«Внук задает вопросы. Но он не должен знать. Он мал. Когда вырастет – и ему жену найду. Хорошую».
Так вот что это были за звуки! А он ворчал, стучал палкой по полу: «Крысы, внучек. Одни крысы в погребе».
«Не удержался… Надо спрятать тело и найти новую».
Листаю в самый конец.
«У нее красивое белое платье. Похожа на мою первую. Поскорее бы окрасить его в красный…»
И последняя запись. Чернила бледные, дрожащие, почерк ползет:
«Оказывается, после смерти они становятся призраками. Но я смог… Смог прогнать их. Кроме последней... Провел обряд из старой книги. Она не может перейти линию у лестницы. Я в безопасности. Но я боюсь. Склероз. Я забываю. А она ждет. Ждет, когда я зайду за черту. Хочет убить меня… Внук, если читаешь – избавься от нее. Иначе не даст тебе жить в моем доме. Сожги кости. Они в стене погреба».
Выдыхаю. Звук получается хриплым.
— Эх, дед… – шепчу в пыльную тишину комнаты. — Разве ты не знал? Тела надо сжигать. Я всегда так делал. Чтобы никакие призраки… не приставали».
Откладываю дневник в сторону. Тяжесть в руках сменяется странной, лихорадочной легкостью. Спускаюсь вниз. Беру лом. Фонарик.
Погреб встречает меня тем же могильным холодом и тишиной. Луч выхватывает ее. Она стоит в самом низу, у стены. Смотрит. Все тем же пустым, черным взглядом.
— Я тебя не боюсь, – голос звучит громче, чем я ожидал. — Ты всего лишь призрак. Ты не можешь мне навредить.