Спускаюсь. Шаги гулкие. Подхожу к ней почти вплотную. Внутри что-то загорается – не страх, а что-то иное. Острое, жадное. Она прекрасна.
Тяну руку, чтобы коснуться пряди ее черных волос. Пальцы проходят сквозь волосы.
— Почему? – бормочу я. – Если бы мог… я бы не отпустил тебя. Никогда. Ты бы осталась здесь. Со мной.
Отворачиваюсь от нее. Подхожу к стене. Ударяю ломом. Глухой стук. Не то. Еще удар, на полметра левее. Штукатурка осыпается.
И во т– лом с глухим хрустом проваливается внутрь. Куски глины и камня падают на ботинки. Свет фонаря выхватывает из темноты целлофан. Старый, потрескавшийся. А внутри – она. Сохранена ужасно хорошо – словно мумия. Кожа темная, пергаментная, обтягивает кости. На ней – истлевшее белое платье.
Опускаю останки на грязный пол. Поворачиваюсь к призраку.
— Смотри. Это ты, – говорю тихо. — Сожгу твои кости и ты исчезнешь. А на твое место… я найду кого-нибудь. Одиноких женщин много. В городе, на трассе…
Смех вырывается из горла.
— Я и не знал, дед… что мы с тобой так похожи.
Поднимаю сверток. Иду к лестнице. Чувствую, как ледяная волна ненависти бьет в спину. Она мечется рядом, тени ее рук тянутся к моей шее, скользят сквозь нее. Не может коснуться.
Я на последней ступеньке. Оборачиваюсь. Улыбаюсь ей. Широко. Во весь рот.
Вижу, как пустота в ее глазах сменяется яростью. Искажается бледное лицо. Она появляется прямо передо мной, в сантиметре.
Ее губы шевелятся. Голос доносится не через уши, а прямо внутри черепа, скрипучий, как ржавая дверь:
«ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГО НЕ ТРОНЕШЬ!»
Улыбка застывает на моем лице. Ледяные пальцы, настоящие, плотные, как сталь, впиваются в мое запястье. Я чувствую боль. Дикий, обжигающий холод.
Она дергает. Сильнее любой живой силы.
Я спотыкаюсь. Падаю. Качусь вниз по лестнице, кости глухо стучат о дерево. Голова ударяется о каменный пол. В глазах пляшут искры.
Она уже здесь. Нависает надо мной. Садится мне на грудь. Ее пальцы смыкаются на моем горле. Темнота. Густая, как смола.
А потом… я снова вижу.
Вижу своё тело. Шею, вывернутую под неестественным углом.
Вижу ее. Она отходит от моего тела, прижимается к стене. Смотрит на меня – на ту часть меня, что сейчас стоит возле лестницы, – с ужасом. С отвращением.
Я смеюсь. Звука нет, но я чувствую, как смех раскатывается в этой новой, безвоздушной реальности.
Подхожу к ней.
— Мы снова встретились. Теперь у нас целая вечность.
Она закрывает глаза, отворачивается. Я тянусь, чтобы коснуться ее щеки…
И чувствую жар за спиной.
Оборачиваюсь и вижу огненную дверь. Из пламени вырывается огромная рука из угля и огня. Хватает меня. Тянет.
Сознание уплывает, растворяется в жаре.
А она, девушка, смотрит на меня. Впервые на ее лице появляется выражение. Улыбка. Тонкая, безжалостная.
Ее голос пронзает адский гул, чистый и острый:
«ГОРИ В АДУ!»
Всё вокруг становится красным. Я горю. Я чувствую, как плавится кожа, лопаются кости, испаряется то, что было мной. Каждую микросекунду. Вечность боли.
— ХВАТИТ!
Я сижу на кровати. В руках – холодный потрепанный дневник. Грудь вздымается, как после спринта. Ладонь трясется.
Снова видения. Ярче, реальнее с каждым разом. Именно они, эти проклятые прозрения, всегда меня и выручали. Предупреждали. Не давали попасться.
Вытираю пот со лба. И медленно улыбаюсь.
— Значит… ты можешь прикасаться к живым, — шепчу я. Голос звучит восхищенно. – Как же это мило.
Я спускаюсь в погреб. Она стоит на своем месте. Но теперь ее глаза – не стеклянные пуговицы. В них читается животный, замороженный ужас. Она отступает на шаг, прижимается к стене.
Подхожу. Медленно. Наслаждаясь моментом.
Касаюсь ее щеки. Она холодная, как мрамор. Но под этой холодностью… я чувствую отблеск жизни. Той, что была украдена. Эта мысль будоражит кровь, заставляет ее петь в жилах.
Она – моя. До тех пор, пока я не умру.
А то, что после смерти меня ждет ад… Какая разница?
Я прогнил до самой сердцевины. Я давно уже стал дьяволом, который развлекается в этом мире!
16. Погреб: Противостояние
Девушка отступает к стене. Спиной чувствует шершавую, сырую штукатурку. Она смотрит, как парень медленно спускается в погреб. Луч фонарика прыгает по гнилым ступеням, выхватывает из темноты паутину и пятна плесени. В его другой руке болтается лампочка, длинная тень от неё пляшет по стене, как петля. Он больше не боится её. Не боится того, что она — призрак.
Он подходит к центру подвала. Поднимается на цыпочки. Старая арматура патрона скрипит, когда он вкручивает лампочку. Щелчок. И свет, жестокий, электрически-белый, взрывается, заливая помещение. Пыль закручивается в его луче, будто мелкий пепел.