Этот свет позволяет ей наконец разглядеть его лицо. Истинное лицо. Не просто парня, а того, кто пришёл. Глаза — не глаза, а две дыры, полные червивого азарта. Зрачки расширены. Он смотрит на неё этим взглядом, будто лижет её со всех сторон.
— Я понял твой секрет, — его голос тихий, сиплый, будто он долго не разговаривал. — Я могу до тебя дотронуться.
Он делает шаг. Один. Ещё один. Запах от него — терпкий пот, старая кожа, что-то металлическое.
Он протягивает руку. Толстые, сильные пальцы касаются её щеки. Кожа под ними ледяная, но он только усмехается уголком рта. Его палец проводит по скуле, будто проверяя фактуру.
— Когда ты напугана… или когда в тебе кипит злость… ты можешь прикасаться к вещам. К живым людям. — Он подносит руку к своему рту, прикрывает усмешку, но глаза смеются. — А значит, я смогу делать с тобой всё, что захочу. И самое приятное…
Он делает паузу, наслаждаясь её молчанием.
— Ты не умрёшь. Как живые. А значит, я могу воплотить в этом погребе… абсолютно всё.
Он запрокидывает голову к потолку, и из его горла вырывается смех. Не человеческий смех, а звук, похожий на треск ломающихся костей. Он разносится по каменному мешку, ударяется в стены и возвращается эхом.
— Ты никогда не покинешь этот дом. Ты моя. Только моя.
Его рука тянется к её губам. Девушка вжимается в стену, пытается стать частью штукатурки, камня, тени. И прежде чем его пальцы касаются её рта, она растворяется. Воздух холодеет на миг. Она материализуется в другом углу.
Он медленно поворачивается. Смотрит на неё задумчиво, как учёный на интересный образец.
— Интересно, — бормочет он. — Если тебя зажать… если некуда деться… исчезнешь?
Он дергается к ней. Вспышка движения. Его рука, быстрая и цепкая, хватает её за шею. Пальцы впиваются в эфирную плоть, сжимают.
— Ну, давай же! — шипит он, и слюна брызгает из уголка его рта. — Исчезни!
Умершая не чувствует боли. Но она чувствует давление. Грубые, мозолистые руки. Они точь-в-точь как руки того старика. Того, который два года держал её здесь. Того, чьё лицо теперь глядит на неё с чертами его сына или внука — она так и не поняла. Она всего лишь шла к родителям. С тортом в руках. Хотела поздравить маму. И уже возле подъезда почувствовала — тупой удар в затылок, запах химии, темноту. А потом очнулась здесь. В этом каменном чреве.
— Пусти меня!
Злоба вырывается из неё сама, горячим шипящим потоком. Она замахивается и бьёт его по щеке со всей силы, на которую способна её призрачная сущность.
Хлопок! Звук сухой и громкий, как выстрел. Голова парня дёргается вбок. Он замирает. На его щеке расцветает белое пятно, которое медленно розовеет, превращается в чёткий отпечаток ладони. В его глазах вспыхивает не боль, а чистая, неподдельная ярость.
Он издаёт рык. Одним движением швыряет её через весь погреб.
Она влетает в полки. Банки гремят, падают, разбиваются. Что-то сладкое и кислое — компот или варенье — хлещет на пол, растекаясь липкой, пахучей лужей.
— Я научу тебя манерам, — говорит он, держась за щёку. Дышит тяжело, через нос.
Он поднимается по лестнице. Ступени скрипят под его весом. Дверь захлопывается.
Она поднимается. Её форма дрожит, мерцает. Она подходит к стене. Туда, где под слоем цемента лежит то, что осталось от неё. Кости в пластиковом мешке.
— Неужели и после смерти… этот ад? — что-то тёплое и густое скатывается по её щекам. Не слёзы, а капли ржавой воды с потолка.
Она заставляет себя успокоиться. Нужно избавиться от него. Навсегда.
Её взгляд падает на осколок стекла. Длинный, острый, как кинжал. Она наклоняется, пытается схватить его. Пальцы проходят сквозь него, будто сквозь дым. Разочарование обжигает горло.
Тогда она позволяет себе вспомнить того старика. Всё. Крошащиеся зубы от первого удара. Запах его немытого тела. Боль, которая убивала её каждый день. Злость подступает комком, горячим и живым. Она ненавидит. Ненавидит того старого извращенца. Ненавидит этого нового, с его молодым лицом и старыми глазами. Ненавидит стены, землю, этот дом.
Её пальцы сжимаются. И на этот раз они встречают сопротивление. Шершавость стекла. Холод. Она поднимает осколок. Он тяжелеет в её руке, становится реальным. Главное — не отпускать ненависть. Не отпускать ярость. Это топливо. Это то, что держит её здесь. И сейчас — это её оружие.
Проходит пять долгих минут. Шаги над головой. Он возвращается.
В одной руке у него ремень с массивной пряжкой. В другой — наручники, полированные, новые, блестящие.
— Будешь как собака сидеть, — говорит он просто, как о погоде.