— Не переживай. Ты сделала доброе дело, — он говорит это без пафоса. — Теперь он не сможет никому навредить. Будет вечность гореть. И никто ему уже не поможет.
— У вас тут… — она указывает пальцем на его галстук. На нём чёткое чёрное пятно ожога.
— Побывал в огне, — он проводит ладонью по шёлку. Ткань выравнивается, цвет возвращается, будто время отматывается назад.
За его спиной раздаётся новый, резкий взрыв. Окна первого этажа вылетают наружу, и длинный язык пламени вырывается в ночь, лижет тёмное небо.
— Там же моё тело, — она делает шаг к дому.
— Не переживай. Огонь не успеет его тронуть. Скоро приедут пожарные. Соседи уже вызвали. Потом тебя найдут. Опознают. И твои родители смогут наконец тебя похоронить, — говорит он. — А теперь нам пора.
— Куда же?
— Вон туда, — он поднимает палец и указывает прямо в звёздную высь. — Люди не видят. Но прямо над их головами есть город. Из света и тишины. По-вашему — рай. Там ты и будешь жить. А потом, когда придёт время, встретишься с родителями.
Он берёт её за руку. Его прикосновение не холодное и не горячее. Оно просто есть. Твёрдое. Надёжное.
Они отрываются от земли. Трава под ними пригибается от внезапного ветра. Дом, охваченный огнём, остаётся внизу, превращаясь в маленький тлеющий уголёк среди темноты. Они летят навстречу звёздам, которые перестают быть точками, а раскрываются, как врата, в ослепительное, безмолвное сияние.
17. Мертвая помогла живой
Тропинка сквозь лес — короче, чем идти по трассе. Наташа идет по ней, возвращаясь из школы. Снег под ногами рыхлый, выпавший час назад. Он хрустит, как раздавленный пенопласт, и разлетается белыми перьями. Она смотрит под ноги.
— Не подскажешь, сколько времени?
Наташа вздрагивает, поднимает голову. В пяти метрах стоит мужчина. Худой. Лысый. Без шапки. Мороз щиплет ей щеки, а его лысина розовеет на холоде, будто только что вылупившееся яйцо. Ей сразу хочется спросить: «Почему без шапки? Вы же заболеете». Но слова застревают в горле.
Она делает шаг. Еще один. Останавливается. Достаёт телефон.
— Сорок пять минут второго.
Шарф натянут до самых глаз. Она делает шаг, чтобы уйти.
— А в каком ты классе?
Его взгляд скользит по ней. Наташа чувствует его на коже, как прикосновение мокрой тряпки.
— В девятом, — говорит она.
— У меня дочь в восьмом. Жду ее, а ее нет.
Он делает шаг навстречу. Его тень, длинная и худая, ложится на снег между ними.
— Как ее зовут? Может, знаю.
— Вероника.
В голове у Наташи проносятся лица, звонки, смех в столовой. Никаких Вероник. Пустота.
— Нет таких в восьмом. Может, в седьмом?
— Нет, — его голос становится ниже, грубее. В нем проступает что-то металлическое, скребущее. — Не ошибся.
Холодок, острый и колючий, пробегает у Наташи по спине. Не страх еще, а его тень. Предчувствие.
— Тогда не знаю.
Она крутится на каблуке и идет. Быстрее. Дома деревни уже виднеются вдалеке, зубчатые крыши против бледного неба. Но ноги знают то, чего не знает она. Они тянут ее вперед, к безопасности, с каждым шагом ускоряя шаг.
Позади захрустел снег.
Сначала тихо. Потом громче. Ритмично. В такт ее собственному сердцу, которое вдруг сорвалось с места и заколотилось где-то в горле.
«Беги», — мысленно проносится слово.
Рука закрывает ей рот. Пахнет дешевым табаком, потом и старой кожей. Вторя рука, сильная, как железный лом, обхватывает ее через пуховик, сжимая ребра. Воздух с хрипом вырывается из легких.
Он тащит ее. Не в сторону дороги. Вглубь. Туда, где меж сосен чернеет провал — старая ферма. Кирпичные стены, как гнилые зубы, торчат из снега. Место, о котором шепчутся. Пятнадцать лет назад. Нож. Крик, который никто не услышал.
Наташа бьется. Ноги скользят по снегу, не находя опоры. Она царапает рукав его куртки, рвет ткань. Он только хрипит ей в ухо, и запах никотина становится удушающим. Его пальцы впиваются в ее щеку.
Сто метров ада.
Он швыряет ее. Наташа летит, ударяется спиной о шершавую кирпичную стену. Воздух уходит со свистом. Шапка съезжает набок. Что-то теплое и соленое стекает у нее за ухо. Она смотрит на него сквозь пелену слез.
Он стоит над ней, дыша ртом. Его глаза — не глаза человека. Это щели. Темные, жадные щели, которые ее пожирают. Он смотрит, как на редкую бабочку.
— Крикнешь — родителей больше не увидишь, — говорит он голосом, в котором нет ни злобы, ни даже волнения.
Наташа прижимается к стене. Дрожь бьет ее, как ток. По шее, под шарф, ползет струйка крови. Медленная, неспешная. В обувь набился снег. Ноги коченеют.
— Пожалуйста, — ее шепот едва слышен даже ей самой. Это звук сломанной игрушки. — Отпустите.