Он не отвечает. Он достает из кармана скомканную пачку сигарет. Его пальцы, длинные и узловатые, двигаются медленно, методично. Он наслаждается этим. Каждой секундой. Ее страх для него — как воздух. Он его вдыхает полной грудью.
— Я отпущу тебя, если не будешь дёргаться, — он делает шаг к ней.
— Нет, — шепчет она.
Он наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметрах от ее. В этот момент комок мокрого снега со всей силы шлепается ему в лысину. Хлюпающий, ледяной удар.
Мужчина резко выпрямляется. Поворачивается. За его спиной никого нет.
— Это ты сделала? — его голос срывается на крик. Он хватает ее за воротник, ткань пуховика хрустит в его кулаке. Холодный металл молнии впивается ей в шею.
Она мотает головой, глаза выпучены от ужаса. И тут второй снежок. Бьет ему точно в висок. Твердый, слепленный с такой силой, что слышен тупой щелчок.
Он отпускает ее. Рука ныряет в карман и выныривает с ножом. Короткое лезвие тускло блестит в сером свете.
— Кто тут? — он крутится на месте, нож описывает в воздухе нервные дуги. — Выходи!
В углу, среди битого кирпича, лежит ржавая железка — кусок арматуры метра полтора длиной. Наташа видит, как она приподнимается. Не спеша. Нехотя. Будто невидимая рука поднимает ее с земли. Железка плывет по воздуху, медленно, как в кошмаре. И со всего размаха бьет его по спине.
Он кричит. Не от боли, а от шока, от дикого, невозможного ужаса. Отпрыгивает в сторону.
И видит. Воздух перед ним струится, мерцает, как над раскаленным асфальтом. Из ничего складываются контуры: платьице, колготки, тонкие руки, растрепанные волосы. Проступает лицо. Девочка. Лет пятнадцати. В старой школьной форме.
Ее губы шевелятся. Она что-то кричит ему. Беззвучно. Только по спазмам на ее лице, по ярости в глазах, по тому, как она заносит железку, понятно — она кричит о пятнадцати годах одиночества в этих стенах.
Она бьет. Арматура обрушивается на его череп с мягким, костным хрустом. На розовой лысине расцветает алая роза. Он шатается. Глаза стекленеют от непонимания.
Второй удар. Он падает. Сворачивается калачиком на грязном снегу, хватаясь за голову. Хлюпает, стонет, как раненый зверь.
Наташа не видит, не слышит больше ничего. Ноги сами несут ее. Лес мелькает по бокам слепыми пятнами. В ушах — вой ветра и ее собственное прерывистое, собачье дыхание. Она чуть не стала жертвой. И она видела… призрак. Другого слова нет.
Дом. Захлебывающиеся слова Наташи. Белое лицо матери. Телефонная трубка, выпавшая из дрожащих пальцев. Отец, Михаил, не ждет участкового. Он уже бежит. Бежит к тому зданию. Сердце колотит ребра изнутри. Одна мысль: «Если он еще там…»
И он там. Лежит в той же позе, но теперь снег вокруг него розовый, а лысина — буро-алая. Он жив. Он плачет. Слезы текут по грязи на щеках.
— Не бей… не надо… — бубнит он.
Рев мотора. «Уазик» участкового вязнет в снегу на тропинке. Сергей Петрович, грузный, с обветренным лицом, вылезает тяжело. Подходит, смотрит на отца, на окровавленного человека. Взгляд жесткий, усталый.
— Ты что наделал, Миша? — тихо спрашивает он. — А если он помрет? Тебя же посадят. Разрушишь свою семью из-за этого дерьма?
— Я его и пальцем не тронул, — голос Михаила хрипит от натуги. — Прибежал — он уже тут так лежал. Когда бы я успел?
Сергей Петрович молча смотрит на него. Потом подходит к ржавой арматуре, валяющейся в стороне. Конец ее липкий, темный. Он достает из кармана целлофановый пакет, натягивает на руку, как перчатку, и поднимает железку. Кладет в пакет. Действия медленные, ритуальные.
— И кто это, по-твоему? — бросает он через плечо.
— Не знаю, — честно говорит Михаил.
Участковый наклоняется, хватает избитого мужчину за куртку, с силой сажает его. Тот стонет.
— Гришка… — говорит Сергей Петрович. — Опять за старое взялся?
— О чем ты? — Михаил смотрит на него, не понимая.
— Григорий Семенов. Пятнадцать лет отсидел. Убил девочку. Прямо здесь. Вы тогда еще в городе жили, не слышали.
Михаил стоит неподвижно секунду. Потом что-то внутри него ломается. Он делает два шага и бьет со всей дури, по лицу. Голова Гришки отскакивает, брызги слюны и крови летят на снег.
— Успокойся! — рычит Сергей Петрович, хватая его за руку. — Не ломай себе жизнь. Радуйся, что твоя дочь жива. Что этот мусор не успел ничего с ней сделать.
В этот момент, когда хватка на руке слабеет на долю секунды, Гришка дергается. Дикий, отчаянный рывок. Выскальзывает. Бежит.
Не успевает он сделать и трех шагов, как нога его натыкается на невидимую преграду. Точно в воздухе вырастает корень. Он летит вперед, падает плашмя.
Михаил и участковый наваливаются на него вдвоем.