— Так, — Сергей Петрович тяжело дышит, заламывая Гришке руки за спину. — Я его в город. А ты иди домой. Собирай жену, дочь. Приедете в участок.
***
В участке пахнет пылью, старым деревом и табаком. Наташа говорит четко, глядя в стол. Про тропинку. Про вопрос о времени. Про то, как он потащил ее.
Она не говорит про девочку в форме. Про железку, плывущую по воздуху. Про беззвучный крик. Эти слова остаются у нее внутри, холодным, твердым комом. Скажи она это — на нее посмотрят как на сумасшедшую. И этот взгляд, она чувствует, будет страшнее всего. Тогда Гришку отпустят. И он найдет другую. Обязательно найдет.
Через неделю, когда страх немного улетучился, она идёт туда. Стоит на пороге разрушенного здания. Дышит стылым воздухом, в котором еще висит отголосок ее страха.
— Спасибо, — говорит она в пустоту. Голос звенит среди кирпичей.
Тень в углу шевелится. И выходит. Девочка. Теперь она четче. Почти живая. Только сквозь платье видны пятна плесени на стене. Она улыбается. Улыбка печальная, бесконечно усталая.
Она выходит на улицу, подбирает с земли длинную сухую ветку. И начинает писать на снегу. Буквы выходят неровные, дрожащие, будто писать она разучилась.
«Я ждала его. Знала, что он появится тут. Теперь я могу уйти. И прошу тебя, не ходи одна по таким местам. Плохих людей очень много. Прощай».
Она оборачивается, смотрит на Наташу. Машет рукой. Не широко, а так, как будто гладит по воздуху. Потом поворачивается и идет между деревьями. С каждым шагом она бледнеет, становится прозрачнее, как пар на морозе. И на третьем шаге ее нет. Только ветка лежит на снегу у последней буквы.
***
После каникул Наташа идет в школу. Рядом с ней — Михаил. Он крепко держит ее за руку. Его пальцы время от времени судорожно сжимаются. Он смотрит то на темный частокол леса слева, то на поток машин на трассе справа. Он видит теперь угрозу везде. В каждом скрипе ветки, в каждой незнакомой машине. В каждом человеке, который может оказаться рецидивистом, вышедшим на новое дело. Мир сузился для него до этой тропинки. И он знает, что зло не ушло. Оно просто ждет.
18. Сумасшедший призрак
— Нет, — говорит Андрей. — Нет и ещё раз нет. Я не ночую на кладбище.
— Брось, — Иван улыбается, и в этой улыбке что-то скользкое, чуть-чуть не своё. — Это будет круто. Мы же не дети, чтобы бояться призраков.
— Призраков? — голос Андрея становится тонким, как лезвие бритвы. — Ты правда веришь, что они там есть?
— А почему бы и нет? — Иван пожимает плечами. — Старое кладбище. Там наверняка водятся свои истории. И не все они закончились.
— Ну и что? — Андрей отпивает из стакана. Самогон пахнет дрожжами и тоской. — Я не собираюсь быть их новой главой.
— Да ладно тебе. Мы не спать идём. Берём выпивку, сидим у дерева, встречаем рассвет. Какая разница, где пить?
— Большая разница. Это неправильно.
— Что тут неправильного? Свежий воздух, тишина.
— Ага, — усмехается Андрей, и звук получается коротким, рваным. — В компании покойников. Чем тебе двор не свежий воздух?
Они сидят на лавке возле дома Андрея. Пахнет деревом и перегаром. Они — «синячки», так их зовут в Вясино. Они гонят самогон и тут же его выпивают, потом ходят по деревне, поют песни.
— Не будь трусом, — Иван хлопает его по плечу. Ладонь тяжёлая, влажная.
— Я не трус, — отводит плечо Андрей. — Пойду лучше к Наташке.
— Ну и ладно. Тогда я один.
— Серьёзно? — Андрей смотрит на него, и в глазах вспыхивает крошечная искра тревоги. Он её тут же гасит.
— А что? Всегда мечтал.
— Ну и иди, — Андрей отмахивается, но взгляд его не отпускает спину друга. — Только смотри, не обмочись, когда кто-нибудь постучит из-под земли.
— Не беспокойся.
Иван уходит. Его фигура растворяется в сумерках. Андрей смотрит ему вслед, наливает ещё. Жидкость обжигает горло, но он даже не морщится.
— Вот так всегда, — шепчет он пустому двору. — Забредёт в башку чертёнок — не выковыряешь.
***
Иван идёт. Темнота обволакивает его, как мокрая простыня. Он шатается. Бутылка в руке отбрасывает тусклые лунные блики. Алкоголь гудит в висках низкой, грязной волной, но ноги несут его вперёд, будто сами знают дорогу.
Ночь не просто тихая. Она — глухая. Воздух стоит, словно выдох, задержанный слишком долго. Лунный свет не освещает, а лишь выхватывает из мрака уродливые детали.
Он доходит до кладбища.
Опьянение не проходит. Оно сгущается. Становится липкой плёнкой на всём, что он видит и чувствует. Он переступает через низкую ограду. Железо холодное и шершавое под ладонью.
Кладбище встречает его молчанием, которое звенит в ушах. Он оглядывается. Старые надгробия — не камни. Они — спина земли, её рёбра, вышедшие наружу. Они смотрят. В их наклонах, в сколах тёмного гранита читается немой, веками копившийся укор.