Выбрать главу

Он спотыкается. Корень. Чёрный и жилистый, как старая вена. Он идёт дальше, в самую гущу. Мысли путаются, но одна пробивается сквозь алкогольный туман, острая и ясная: А что, если они не вымысел? Что, если они просто ждут?

Наконец, он находит место. Большой дуб. Он садится на холодную, сырую землю. Спина касается коры. Дерево кажется тёплым. Слишком тёплым для ночи.

— Живой среди мёртвых, — выдыхает он, и пар от дыхания стелется в неподвижном воздухе.

Он открывает бутылку. Горлышко звенит о зуб. Он делает длинный, жгучий глоток. Занюхивает рукавом куртки — пахнет потом, домашней сивухой и чем-то ещё. Чем-то сладковатым и гнилым, будто забытые у гроба цветы.

И он начинает смотреть. По-настоящему смотреть. Тени между памятниками не просто черны. Они — гуще тьмы. Они шевелятся. От движения его ресниц? Или от чего-то ещё?

Тишина лопается. Сначала едва слышно. Как царапина гвоздя по жести где-то глубоко под землёй.

Он замирает. Царапина повторяется. Ближе. Прямо у него за спиной.

От дуба.

Он медленно, очень медленно оборачивается. Кора дерева в лунном свете кажется седой кожей. А в ней — щель. Тёмная, влажная. И из этой щели доносится звук. Скребущий, прилипчивый звук.

Звук, похожий на то, как длинный, кривой ноготь скребёт изнутри по дереву, пытаясь выйти наружу.

Заросшее кладбище дышит. Разрушенные надгробия, как гнилые зубы, торчат из чёрной дёсны земли. А между ними — шевелятся. Белые, неясные, они колышутся в ночной тишине, будто дым, но дым не поднимается и не рассеивается. Он плывёт среди могил.

— Не… — Ваня протирает глаза кулаками. Давит на веки, пока не вспыхивают искры. — Не понял!

Он смотрит ещё раз. Силуэты не исчезают. Они блуждают. Медленные, безцельные, но настоящие. Его мозг, затуманенный, отказывается складывать картинку.

— Перепил, — хрипит он себе под нос. Голос звучит глухо, неубедительно. — Вот и кажется.

Чтобы стать храбрее, он кричит. Звук рвётся из горла, грубый и одинокий:

— Эй, вы! Сюда идите!

Он делает глоток из бутылки. Огонь спускается в желудок, но тепла не приносит. Только пустоту.

— Я вас не боюсь! — бормочет он и поворачивается вправо, к старой части погоста. Туда, где земля просела глубже. Шепчет, и в шепоте прорывается детская нота: — Вот бы… бабушку увидеть.

Его воспитала бабушка. Андрея — дед. Родителей будто стёрло. Может, поэтому они и сдружились, два корня без дерева. Бабушка умерла, когда Ване было пятнадцать. Дед Андрея — тремя годами позже, оставив в наследство только медный самогонный аппарат. Они и выжили на нём. Гнали. Продавали. Денег хватало.

Ваня хочет прислониться к дубу, чувствуя, как сознание плывёт. Но не успевает.

Воздух перед ним сгущается. Из ничего, из самой тьмы, проявляется старик. Стоит, слегка сгорбившись. Лицо — как старая пергаментная карта, испещрённая трещинами. Смотрит. Молчит.

— Ты ещё кто? — выдавливает из себя Ваня.

Старик широко раскрывает рот. Улыбается. И начинает смеяться — сухой, трескучий звук. От этого смеха у него выпадает правый глаз. Он падает на землю, отскакивает, как пустая скорлупка. А из чёрной, влажной впадины на лице выползают черви. Толстые, белые.

Старик в грязных, истлевших лохмотьях выбрасывает вперёд руки. Пальцы — маленькие, тонкие, синие. Они впиваются в Ванину шею. Хватка ледяная и железная. Он начинает душить.

— Отстань! — хрипит Ваня и бьёт бутылкой по той голове, что смеётся без глаза.

Бутылка описывает дугу и проходит насквозь, будто через дым. В ту же секунду ледяные пальцы разжимаются. Старик отшатывается.

— Призрак, — понимающе шепчет Ваня. Он пытается встать. Ноги — ватные. Он опирается на дерево, кора липнет к ладони. — Хватит. Хватит с меня.

Он отталкивается от дуба и идёт. Спотыкающийся, пьяный шаг в сторону деревни. Спиной чувствует тот взгляд из пустой глазницы.

Два шага. Три.

Старик материализуется прямо перед ним. Мгновенно. Он нагибается, поднимает с земли кривую палку — сырую, облезлую. Размах. Удар приходится по Ваниным голеням.

Боль — острая, звонкая, прочищающая хмель. Ваня падает. Воздух вырывается из лёгких.

Старик смеётся громче. Он замахивается снова. Палка свистит в воздухе, обрушивается на бока, на спину. Боль уже не отдельные вспышки, а один сплошной пожар.

— Гад! — кричит Ваня, прикрывая голову руками. Он пьян, но боль ощущает с пугающей, кристальной ясностью.

Ещё один удар — и бутылка в его руке разбивается. Самогон выливается на землю, пахнет вдруг не спасением, а бензином. В зажатой ладони остаётся только острое горлышко. Ваня швыряет его в старика. Стекло пролетает сквозь грудь и исчезает во тьме.