— У вас… не будет сахара? — голос тихий, робкий. Почти неслышный. — Я забыла купить.
— Заходите, — отступаю, давая ей пространство, чтобы войти.
Она поднимает глаза. Мгновенный, стремительный взгляд — и снова в пол. В её глазах читается страх. Она стоит на пороге, словно готовая в любой момент рвануться прочь.
— Я не кусаюсь, — говорю я, и звучит это глупее, чем я предполагал.
Она делает неуверенный шаг внутрь.
— Кухня там, — указываю направление жестом, иду следом.
Открываю шкафчик за шкафчиком.
— Кажется, и у меня нет.
Её плечи слегка опускаются.
— Тогда я, пожалуй…
— Стойте! — мое слово звучит резче, чем я планировал, почти как окрик. Она вздрагивает. Я делаю усилие, чтобы смягчить голос. — Может, составите компанию? А то у меня тут торт в холодильнике. Сам я сладкое не особо… испортится же.
Она молчит секунду, две. Потом кивает, едва заметно.
— Не откажусь.
— Вот и хорошо.
Ставлю чайник. Его ровное гудение постепенно заполняет напряженную тишину. Достаю торт, беру нож. Лезвие холодное и тяжелое в руке. Тороплюсь, стараясь чем-то заполнить эту неловкую паузу, и теряю контроль. Резкая, обжигающая боль пронзает палец. Нож со звоном падает на пол.
Кровь. Ярко-алая, теплая. Она появляется мгновенно, наполняет порез и тяжелой каплей падает на светлый кафель пола. Я сжимаю зубы, чтобы не выругаться. Сквозь боль чувствую, как горит лицо от стыда.
Она не кричит, не суетится. Просто подходит ближе. Её дыхание почти не слышно.
— Ничего страшного, — бормочу я, зажимая рану другой рукой. Кровь проступает сквозь пальцы.
— Нет. Можно занести инфекцию, — её голос теперь звучит иначе — тверже, четче. Страх куда-то испарился, осталась лишь деловая сосредоточенность. — Где у вас аптечка?
И вот мы сидим на кухне. Она, сосредоточенно нахмурив брови, обрабатывает мою глупую, пульсирующую рану. Йод щиплет, но я молчу. Смотрю на её опущенные ресницы, на то, как тщательно, почти нежно, она накладывает повязку. Аптечка, эта чудесная аптечка, залечила не только порез на пальце. Она стала проводником в мир, в котором Лиза ждет меня с работы домой.
20. Покойники на ночной трассе
Михаил возвращается с работы. С порога он ловит Тамару, кружит ее в тесной прихожей. Пахнет его кожей, дорожной пылью и ее духами – сладковатыми, как переспевшие ягоды. Пол под ногами слегка поскрипывает.
Она не понимает. Не узнает. Раньше он так не делал. Его руки, обычно устало повисающие вдоль тела, сейчас сжимают ее с силой стального троса.
— Что? — вырывается у нее. — Почему ты такой?
Он перестает кружить. Прижимает к себе. Вдыхает аромат ее волос глубоко, с каким-то странным, почти животным удовлетворением.
— Карась, — говорит он, и слово звучит как священное заклинание. — Сезон начался. Завтра с Пашкой на озеро. На все выходные.
Его дыхание горячее у нее на шее.
— Я уж думала, премия, — говорит Тамара.
Он отстраняется, держа ее за плечи. Смотрит. А она смотрит на него и видит мальчишку, которому подарили ружье. В его глазах горит синий, немигающий восторг. Это не ее Михаил. Ее Михаил после работы молча ел борщ и смотрел в стену. Ее Михаил никогда не думал о рыбалке. Пока Паша не взял его в прошлом году. Потом пошли передачи. Снасти. И это ожидание. Долгое, тягучее, как болезнь. Она надеялась – пройдет. Не прошло.
— Раздевайся. Борщ твой любимый, — говорит она и уходит на кухню. Ее шаги беззвучны на линолеуме. Она смотрит на кастрюлю, где жирная пленка медленно остывает на поверхности. Как сказать? Как разбить это хрупкое, опасное счастье?
Он ест жадно, с хрустом отламывая хлеб. Звук слишком громкий в тишине кухни.
Тамара подходит. Ее пальцы бесцельно теребят край фартука.
— Лекарства маме отвезти надо. — Она не смотрит на него. Смотрит на его руки, которые замерли с ложкой. — Съездишь?
Молчание становится плотным, вязким. Оно заполняет кухню, вытесняя воздух.
— Вот и приплыли, — тишину режет его голос. Он негромкий, но в нем слышится низкий, злой гул. Он отставляет тарелку. Звенит фарфор. Теперь он похож не на мальчишку, а на ребенка, у которого только что отняли единственную игрушку. Обидчивого и жестокого.
— Пожалуйста, — ее пальцы касаются его костяшек. Они холодные.
— Вечно она. Каждую неделю что-то ей надо, — он ударяет ладонью по столу. Вилка подпрыгивает с тонким звяканьем. — И не просто отвезти. Я там раб. «Сделай, подыми, принеси». Как будто я… прокаженный.
Он заводится, его слова становятся рваными, горячими. Тамара уходит в спальню к сыну. Дверь закрывается без щелчка. Он слышит за ней сдавленный звук – будто кто-то душит птицу. Это плачет она.