— Я готов умереть, — хрипит он. — Лишь бы не чувствовать эту боль.
Над ним склоняется тень. Холодок. Запах могильной земли и старой крови. Что-то влажное и жесткое прикасается к его губам.
***
Стас просыпается в своей кровати. Весь в липком, холодному поту. Сердце колотится. Простыня сбита в ком.
— Приснится же… — шепчет он, хватаясь за голову. — Вот гады. Зачем рассказывали мне такие ужасы…
Он поворачивается на бок, к стене. Вдавливается в матрас. С трудом проваливается в тяжелый сон.
Просыпается во второй раз. В комнате — ночная тишь. Он смотрит на электронные часы на тумбочке. 3:00. Красные цифры не мигают. Он наблюдает минуту. Две. Они не меняются. Время застыло.
Стас встает. Подходит к окну.
Снаружи — его город. Знакомые дома, фонари. Но на небе висит луна. Она огромная. Неестественно большая. И она кроваво-красная. Он никогда такого не видел.
Он выходит в коридор. Идет на кухню. Щелкает выключателем. Белый свет моргает и заливает комнату.
Подходит к окну. Отсюда виден вход в тот самый туннель. Черный квадрат в конце улицы.
И перед ним — фигура. Приглядевшись, он видит: это она. Смотрит прямо на него. Ее платье больше не красное. Это темная, медленно растекающаяся субстанция. Как свежая кровь, растекающаяся по ткани. Оно движется, живет своей жизнью.
— Почему? — он хватается за голову. — Что я ей сделал?
И тогда в сознании вспыхивает воспоминание. Яркое, как от удара током. Детство. Темнота. Теснота. Запах нафталина и собственного страха. Родительский голос за дверцей: «Будешь знать, как не слушаться!» Защелка шкафа, щелкающая в тишине. Его собственные детские рыдания, заглушаемые толстым деревом.
Он отшатывается от окна. Бросается к входной двери. Хватается за ручку. Она не поворачивается. Он дергает ее. Бьет плечом.
Заперт. Заперт в собственной квартире.
И тогда он замечает — стены… они ближе. Прямо на его глазах. Шкаф в прихожей будто делает тихий, скрипучий шаг навстречу. Потолок давит сверху.
Паника смывает последние плотины. Это снова тот шкаф. Та же темнота. Тот же беспомощный ужас.
Он отбегает вглубь комнаты. Разбегается. И прыгает в окно.
Стекло бьется с оглушительным ревом. Острые осколки царапают лицо, шею, руки. Холодный ночной воздух свистит в ушах.
Глухой удар. Боль в спине, в ногах. Белый свет перед глазами.
Он открывает глаза. Над ним — зеленоватая трава. Чужие лица, склонившиеся в тревоге. Чей-то крик: «Не двигайте его!»
Гул сирены. Белый потолок машины скорой. Его грузят на каталку. Перед тем как двери захлопываются, он поворачивает голову.
На тротуаре, в тени, стоит она. Смотрит на него и улыбается. Эта улыбка не злорадная. Она… удовлетворенная. Спокойная. Как у садовника, завершившего тяжелую, но необходимую работу.
В его сознании, затуманенном болью, вдруг возникает память этой женщины в красном. Вспышка. Грубые мужские голоса в том туннеле. Рвущаяся ткань. Её крик. Боль. Темнота.
И тихий, ледяной обет, данный самой себе перед смертью: «Убью каждого мужчину, кто посмотрит на меня!»
22. Ужас в прямом эфире
— Всем привет! С вами «Дог Фан». И прямо сейчас я в деревне «Кольты», — кривляется молодой парнишка на экране моего телефона. Он возомнил себя блогером и охотником за нечестью.
— Вот же придурок! — вырывается у меня. Я сижу в удобном кресле, но расслабиться не могу.
Не знаю зачем, но я смотрю его эфиры. Не одобряю. Но он манит, словно гипнотизер.
— Вы много раз просили меня сюда приехать, — продолжает он. Свет от его фонаря падает на лицо. Что за ним, в этой густой, почти физической темноте, не разберешь. — Сейчас я вместе с вами войду в этот дом.
Камера переключается. Резкий луч вырывает из ночи черный дом. Старый. Окна — слепые глаза, забитые досками. Трава стоит стеной, по пояс, по горло. Забора нет. Сросся с землей. Исчез.
— Правда ли там живет призрак старухи? — его лицо снова заполняет экран.
В глазах — лихорадочный азарт. Но страх тоже есть. Он выдает себя мелкими подергиваниями. Уши шевелятся, как у сторожевого пса, улавливая каждый шорох в этой мертвой тишине.
— Ну всё, идем.
Я отпиваю чай, уже остывший и горьковатый. Ставлю кружку. Весь день на стройке ломило спину, а теперь ее сковывает ещё больнее. Лужусь на диван, чтобы расслабиться.
Он подходит к двери. Луч фонаря ползет по ржавому навесному замку.
— Думаю, у меня получится его открыть.
Он хватает замок, дергает. Раздается сухой, костяной хруст — скоба вырывается из рассохшегося косяка. Дверь приоткрывается. Скрипит так, будто режут стеклом по нервам.