Громкий стук! Из черного зева двери вырывается клубящийся поток пыли. Серой, густой. Я дергаюсь всем телом. Натужный смех доносится из динамиков.
— Кажется, я только что наложил в штаны! — его лицо снова в кадре.
— Конечно, — бормочу я в свою тихую комнату. — Дружки твои там сидят. Ждут сигнала.
Он делает глубокий, дрожащий вдох. Надевает налобный фонарик. Камера переключается. Теперь я вижу мир от первого лица: его руки в перчатках, его ноги, топчущие бурьян. Лужа света пляшет перед ним.
Дог Фан толкает дверь. Скрип леденит душу.
— Как же он режет уши, — его голос становится шепотом. — Хорошо, что вы не так громко это слышите.
Он делает шаг внутрь. Пол под ногой издает протяжный, мокрый стон. Слишком громкий. Слишком… нарочитый. Как будто кто-то под землей натягивает струну.
Я чешу затылок. Тяжело вздыхаю.
Луч фонаря мечется из стороны в сторону. Пустые банки. Осколки стекла, блестящие, как чьи-то слезы. Разбитая посуда. Слева — массивная печь, почерневшая, как обугленное сердце. Плиты нет. Кто-то уже стащил. Справа — покосившийся стол и два стула. Один лежит на боку.
— Как же тут воняет, — снова его голос. — Словно тут мясо протухло.
Луч скользит по стенам. Штукатурка осыпалась, обнажив ребра темных бревен.
И вдруг — резкий вскрик! Я снова дергаюсь глядя на экран.
— Я на что-то наступил!
Камера резко опускается вниз, к полу. Из-под стола торчит хвост. Неподвижный. Черный. Он приседает на корточки. Сейчас я вижу все.
Под столом — останки кошки. Мех слипшийся, кожа темная, натянутая на костяк. Пустые глазницы.
— Фу… — звук его голоса влажный, полный настоящего, животного отвращения. — И зачем я ел перед тем, как прийти сюда…
Его слова обрываются. Слышен только один звук: влажное, негромкое урчание. Но почему-то кажется, что оно доносится не из динамика телефона. Оно звучит где-то здесь, в комнате. Прямо за моей спиной.
Он выплевывает плюётся. К счастью, я этого не вижу. Поднимается. Поворачивается лицом к проему. Прямо за кухней — черный прямоугольник. Его наполовину скрывает рваная штора. Ткань висит лоскутами, как старая кожа.
Он идет к ней. Тянет руку. Отодвигает. Штора рассыпается под его пальцами, превращается в липкую пыль. Он стряхивает ее с перчаток. Ворсинки кружатся в луче фонаря. Он переступает порог.
Свет заливает маленькую спальню. В углу — железная кровать, с разорванным матрасом. В другом углу — шкаф. Дверца перекосилась. Рядом валяется разбитый ламповый телевизор. Почти весь пол усеян тряпками. Не тряпками — лохмотьями. Они лежат неестественно, будто их кто-то разложил.
Он подходит к шкафу. Берется за ручку. Тянет на себя. Медленно. Так медленно, что у меня сжимаются челюсти. Сейчас кто-то выпрыгнет. Рухнет на него из темноты.
Но нет.
Только старая одежда. Плечики пусты. Висят, как на виселицах.
— Я слышу шаги, — говорит он. И резко поворачивается к проему.
Свет выхватывает из тьмы край тени. Длинной. Искаженной.
Блогер, не издавая ни звука, бросается на пол и закатывается под кровать. Экран резко уходит в пол. Теперь я вижу только скрипучие доски, гору пыли и одну железную ножку кровати.
— Кто идет? — шепчет он.
«Началась постанова», — проносится в моей голове мысль. Дешевый трюк. Обман.
Камера медленно поворачивается к проему. И теперь я слышу их сам. Шаги. Глухие, тяжелые. Не торопясь. Хруст стекла где-то вдалеке. Скрип половицы.
Камера дергается. Свет фонаря гаснет. Наступает абсолютная, бархатная тьма. Она длится три удара сердца. Четыре.
Затем включается ночной режим. Комната возникает вновь, но теперь она призрачно-зеленая, нереальная. Как снимок с места преступления.
Слышно его дыхание. Частое, свистящее. А потом…
В проеме появляется нога. Голая. Грязная. Кожа покрыта темными прожилками грязи или чего-то еще. Длинные, скрюченные ногти — черные, как старая кровь. Потом — вторая. К ним прилипла клочьями темная ткань, вероятно, от сгнившего платья.
Ноги движутся. Неуверенно, будто заново учатся ходить. Идут к шкафу. Дверца резко захлопывается. Ноги разворачиваются. Проходят мимо кровати. В сантиметрах от камеры.
Я, уверенный в постановке, замираю. Сердце все равно колотится где-то в горле. Ему бы фильмы снимать, черт возьми.
Ноги останавливаются. Прямо перед объективом. Теперь видно каждую трещину на грязных пятках, каждый заусенец на этих отвратительных, скрюченных ногтях.
Проходят десять мучительных секунд. Тишину режет только хриплое дыхание из динамика.
Ноги снова двигаются. Уходят в проем. Исчезают.
Блогер не говорит ни слова. Минуту длится мертвая тишина. Мне даже кажется, что он там, под кроватью, просто отключился. Испарился от страха.