История на этом кончилась. А мы с Костей решили приехать. Но сейчас, в этой стальной капсуле, легенда пахла не экшеном для хайпа, а холодным потом и смертью. А что, если Генка не умер? Что если он всё ещё здесь? Холодная игла прошла по моим рёбрам.
Я взял камеру и вышел. Воздух был густым и сладковато-прелым. Костя, покряхтывая, повозился с запасной батареей и последовал за мной.
— Ладно, — он окинул взглядом улицу-призрак. — Сначала крупным планом заснимем самые убитые дома, потом внутри. Может, пятна крови остались. Я направо, ты налево.
Он ушёл, его шаги быстро растворились в гнетущей тишине. Я послушно отснял фасады, облупленные, слепые. Подошёл к первому дому. Калитки не было — лишь груда трухлявой щепы.
Дверь висела на одной петле. И на её выцветшей древесине, как шрамы, зияли удары топора.
Я щёлкнул фонариком и переступил порог. Пыль заклубилась, заставив меня закашляться. Внутри был хаос — мебель перевёрнута, вещи разбросаны. В спальне... я застыл. Повсюду, на стенах, на полу, на кровати — чёрные, бархатистые пятна. Пыль пыталась их скрыть, но они проступали сквозь неё, жирные и вечные. Это была не просто грязь. Это была сама смерть, въевшаяся в дерево.
Я отступил. Давила не пыль — давила сама атмосфера этого места. В следующие избы я не пошёл. Не было нужды. Я знал, что найду там то же самое.
У машины я прождал друга минут десять. Костя вернулся. Лицо его было серым.
— Тоже видел? — спросил он, не глядя на меня. — Эти пятна?
— Видел, — я сглотнул. — Даже представлять не хочу, что тут творилось.
— Почему он это сделал? — Костя уставился в сторону деревни.
— Кто его знает. Может, с головой проблемы были. А может, нечисть какая в него вселилась.
— Нечисть — для сказок, — Костя мотнул головой, но в его глазах читалась неуверенность. — А вот сдвиг по фазе — дело житейское. С виду тихий, а внутри... чёрное что-то зреет. Проснулось оно в нём. Понюхал крови, зверь внутри ожил... и понеслось. Ладно, — он резко выдохнул. — Пошли на погост. Говорят, всех тут и похоронили.
Тракторами вырыли братскую могилу — длинную, бесформенную яму — и закопали. Сколотили кресты, пригвоздили фотографии и на этом всё.
Мы подошли к кладбищу, и меня охватило чувство, будто мы нарушаем тишину могил. Оно было не заброшенным, оно было... проглоченным. Земля затягивала его, как болото. Больше половины крестов вросли в почву по самую перекладину, остальные стояли, покосившись, готовые рассыпаться в труху от порыва ветра. От фотографий не осталось и следа — солнце и ливни десятилетиями стирали лица в небытие.
Я включил камеру. Тяжелая, холодная, она стала моим щитом. Двадцать минут я водил объективом по этому месту забвения, а Костя за моей спиной бубнил для будущего закадрового текста — о спешке, о равнодушии, о том, как быстро хоронят чужие трагедии.
— Пойдем, — сказал я. — Надо по светлоте до города добраться.
— А может, останемся? Переночуем. Снимем ночью. Чтобы зрители потом обделались от восторга.
— Нет уж, — я резко обернулся к нему. — Я тут не останусь. У меня уже от этого места поджилки трясутся. Да и вдруг этот урод жив? Сидит в какой-нибудь конуре и точит свой топор, ждет, когда стемнеет.
— Бредишь. Ему тогда сорок было. Даже если выжил чудом — дряхлый старик. Топор не поднимет, — фыркнул Костя, но усмешка вышла кривой.
Мы вернулись к машине. Я бросил последний взгляд на дом, что стоял чуть в стороне, крепкий, будто время его не тронуло. И застыл.
В окне, на фоне пустоты, стоял он. На его плече лежало длинное, тяжелое лезвие топора.
— Ты... ты его видишь? — прошептал я, тыча пальцем в стекло.
Я боялся моргнуть. Моргнул — и его не стало.
— Кого увидел? — Костя подошел ближе, всматриваясь в пустую раму.
— Я его видел! В том окне! — мой палец все еще дрожал, указывая на точку в темноте.
— Не гони волну! Слишком глубоко влез в историю, вот мозги и пляшут, — он хлопнул меня по плечу.
— Я не шучу, — прошептал я, не отрывая взгляда. — Ты в тот дом не заходил?
— Нет. Он слишком целый. Зрителям нужна разруха. Но если хочешь... Может, это его дом? Генкин. Мы же так и не выяснили. Схожу, проверю.
— Может, не надо? — голос мой дрогнул.
Но Костя уже не слушал. Он взял камеру и твердым шагом направился к избе.
— Я с тобой! — крикнул я и бросился вдогонку, предательски радуясь, что не останусь один.