— Вы… вы видели это? — его голос — испуганный, детский шепот. — Кто это? Призрак?
Он спрашивает нас. Зрителей. Но нам-то откуда знать?
Хотя… в чате уже бурлит.
«ЭТО ОНО! НАСТОЯЩЕЕ!»
«Фейк. Вылезай, трус. Покажи его лицо».
«Похоже на ноги моей покойной бабушки, клянусь».
Люди мгновенно делятся на два лагеря. Как всегда.
— Хорошо, — выдыхает он.
Он выползает из-под кровати. Выскребается. Его руки в перчатках теперь покрыты густым, серым слоем пыли. Он встряхивает их. Включает основной свет.
Спальня снова становится просто старой, грязной комнатой. Без зеленого оттенка. Без мистики.
Он идет к проему. Осторожно, крадучись. Выглядывает. Камера движется по кухне.
В доме никого нет. Совсем. Только пыль, тихо оседающая в луче его фонаря.
— Думаю, это был призрак, — его голос срывается. — Надо сваливать отсюда. Сейчас.
Резкий стук обрывает его слова. Глухой, мощный удар. Камера дергается, устремляется вперед, а потом поворачивается обратно к черному проему спальни.
— Вы… вы слышали это? — его голос становится тонким, писклявым, голосом перепуганного ребенка.
Он подходит к проему. Камера, дрожа, показывает шкаф. Его перекошенная дверца медленно, со скрипом начинает открываться. Сама по себе.
— Ну его нафиг… — он хрипит в камеру и отходит.
Спальня темнеет. Камера поворачивается — резкая, судорожная тряска. Он падает. Звук тяжелого удара о пол. Вздох, выбитый из легких.
Я держу телефон, и ладонь становится мокрой, липкой. Даже редкие волосы на затылке шевелятся, ощущая ледяное дуновение сквозь экран.
Рядом с печью стоит женщина. Порванное платье, когда-то белое, теперь цвета земли и плесени. Грязные руки. Длинные ногти, черные от грязи. И лицо… Морщины не покрывают его — они поглотили, стерли все черты, оставив лишь рельеф древней, высохшей коры. Белые, мутные глаза, словно покрытые пленкой. Прядь редких, сальных волос свисает на лоб. Она медленно открывает рот. На этом лице расползается улыбка — беззубая, растягивающая кожу до невозможного. Улыбка страшнее, чем у любого клоуна из кошмаров.
Она делает шаг.
— Уйди! — вопит Дог Фан. Камера бешено дергается, всё мелькает обрывками.
Понять можно лишь одно: он резко вскакивает. Движется влево, к столу. Со всего размаха врезается в него — будто невидимая сила толкнула. Стол с грохотом опрокидывается. Он падает на пол, на осколки посуды. Камера показывает сцену снизу: его перчатки царапают гнилые доски, ноги судорожно отталкиваются. Он ползет. Как жук.
Вскакивает. Бросается к выходу. Выбегает на улицу, в стену бурьяна, и тут же падает, спотыкаясь. Камера смотрит назад, на черный прямоугольник двери.
— Отстань от меня… — его голос полон страха.
Она выпрыгивает из черноты дома. Не выходит — именно выпрыгивает, стремительно и беззвучно, как паук. Склоняется над ним. Теперь в кадре только то, что осталось от ее груди под гнилой тканью, скелет, обтянутый пергаментом кожи. Меня от этого вида начинает мутить. Тошнота поднимается комком, горячим и кислым, к самому горлу.
— Помогите… — взвизгивает он.
Внезапно крики превращаются в булькающие, мокрые хрипы. Что-то жидкое и красное брызгает на камеру, застилая объектив алыми каплями. Потом она встает во весь рост. Свет фонаря, теперь где-то позади. Экран гаснет.
Затем свет возвращается. Я вижу, как она держит голову Дог Фана. За волосы. Его налобный фонарь, все еще работающий, слепит камеру. В его застывших, широко открытых глазах отражается свет. А потом в кадр входит ее нога.
Хруст.
Эфир завершен.
Я встаю с дивана. Колени ватные. Вытираю пот со лба тыльной стороной ладони. Чувства смешанные. Выглядело... слишком уж по-настоящему. Каждая деталь. Звук. Но разум шепчет: постанова. Гениальная, безумная, но постанова. Завтра он выйдет в эфир. С широкой, довольной улыбкой. Скажет, как всех развел. Покажет закулисные съемки.
Но следующий день оказывается не таким, каким я его представлял.
Я прихожу с работы. Первое, что делаю — захожу на его канал. Тишина. Ни новых видео, ни трансляций. Тогда я сажусь перед телевизором, включаю местные новости. И вижу его. Дог Фана. Вижу трясущиеся кадры, снятые на телефон полицейскими: желтая лента, мелькающие спины в форме, и в траве, у порога того самого черного дома, контур, накрытый черной тканью. Из новостей я узнаю, что кто-то из зрителей все-таки позвонил в полицию. Сказал, что видел убийство в прямом эфире.
И теперь его фанаты спорят. Был ли это призрак? Или просто маньяк в костюме? Ловкий трюк, вышедший из-под контроля?
Я же не знаю, что думать. Разум отказывается складывать кусочки. Но одно ясно, как вспышка того самого фонаря в темноте: он не первый. И не последний. Скоро туда поедут другие. Другие искатели острых ощущений, охотники за просмотрами, слепые щенки, тыкающиеся носом в темноту. И я почти наверняка знаю, что жертв будет больше.