Руки исчезают. Аня выдергивает голову из воды, отползает от края, кашляя черной слизью.
Свет гаснет. Полная темнота обрушивается на нее. Она ничего не видит. Только слышит свое хриплое дыхание и капли, падающие с волос.
— Что вы тут делаете?
Мужской голос сзади.
Яркий луч фонаря бьет ей в лицо, ослепляя. Она вскидывает руку, прикрывая глаза.
— Помогите… — хрипит она.
Охранник. Пожилой мужчина в потертой форме. Он не берет ее за руку, лишь кивает головой в сторону коридора.
— Идите за мной.
Его комната — это бывшая камера хранения. Он наливает ей крепкого, сладкого чая в жестяную кружку. Руки у Ани трясутся так, что чай расплескивается.
— Я не знаю, как тут оказалась, — говорит она.
— Все так говорят, — охранник вздыхает, садится напротив. Его лицо в тени. Только кончик сигареты светится в темноте. — Не могу понять одного. Зачем лезете в эту развалюху? Бассейнов в городе, что ли, мало? И как вы внутри оказываетесь? Я двери на замок закрываю. А вы — внутри.
— До меня… другие приходили?
— Каждый год кого-нибудь вывожу. Некоторых — вперед ногами. Тонули в той жиже. Сколько раз начальству говорил — спустите воду, снесите всё к чертям… — Он делает затяжку, дым стелется сизой пеленой. — Да и сам я… часто слышу. Плеск. Детский смех. Голос женский зовет: «Сыночек!». Мороз по коже.
— Что тут случилось?
— Пять лет назад мальчик утонул, в мать шею сломала, пытаясь спасти его. С тех пор тут нечисто. Начали люди гибнуть. Не утонут — так испугаются до смерти. Байки пошли. И всё. Лавочку прикрыли. — Он встает, выглядывает в окошко. — Скорая приехала. Иди, тебя посмотрят. О, и вещи. Твои?
Он кивает на мокрую сумку в углу.
В больнице находят только синяки. Глубокие, в форме пальцев, на лодыжке. И еще один — на шее, как будто от тугих объятий.
На следующий день Аня идет к тому киоску. Ноги ватные. Она помнит каждый трещинку в асфальте, фонарный столб, у которого стояла.
Но киоска нет.
На его месте — пустой участок тротуара. Чистый, как будто его никогда и не было.
С того дня Аня не просто боится бассейнов. Она боится тишины. Боится щелчков в темноте. Боится брать в руки любые билеты, особенно — черные.
25. Я твоя настоящая мама
Лето встречает их удушливой, вязкой жарой. Дом, доставшийся Владимиру от дяди, оказывается крепким скелетом, поглощенным землей. Он врос в почву, обвитый щупальцами дикого винограда; его ставни черны, как угли.
«Наследство», — хрипит Владимир, выгружая чемоданы из багажника. Его слова повисают в неподвижном воздухе. Света молчит. Она впитывает вид двухэтажного строения, и ее внутренности сжимаются в холодный ком.
Ваня же ликует. Целый лабиринт для исследований! Пока родители сражаются с пылью и раскладывают вещи, он носится по комнатам. Его босые ноги чувствуют скрип каждой половицы, будто кости дома стонут под его весом. Он изучает странные пятна на обоях — влажные, расплывчатые, похожие на лица.
Ночь приходит стремительно. Она поглощает сад и поле за забором одним густым, черным глотком. Усталые, они ложатся спать в непривычной тишине: родители — на скрипучем раскладном диване в гостиной, Ваня — один в маленькой спальне наверху.
Мальчик ворочается. Дом дышит вокруг него — долгие, скрипучие вздохи. Лунный свет пробивается сквозь тонкую занавеску, отбрасывая на стену дрожащие, когтистые тени. И тогда он слышит. Сначала — шепот. Потом яснее. Женский плач. Негромкий, но раздирающий. Безутешный. Он доносится из сада, просачивается сквозь стекло.
Ваня подходит к окну. Лунная дорожка освещает участок до старого, покосившегося забора. И там, вдоль ограды, движется что-то. Силуэт, лишенный четких черт. Просто бледное пятно, плывущее в мраке. Оно мерно покачивается. И издает тот самый звук.
Страх леденит его кожу. Но любопытство — сильнее страха. Он осторожно, вжимаясь в темноту, спускается по скрипучей лестнице. Каждая ступень воет под его ногой. Родители спят. Отец храпит — тяжело, прерывисто. Мать неподвижна, ее лицо уткнулось в спину мужа. Ваня крадется мимо них на цыпочках. Щелчок замка кажется ему пушечным выстрелом. Он выскальзывает на крыльцо.
Плач теперь отчетлив. Это рыдания, полные подлинной, животрепещущей боли. У старой, скрюченной яблони, в самом конце сада, стоит фигура. Длинные, спутанные пряди черных волос скрывают лицо. Белое платье, истертое в лохмотья, болтается на ней. Она сгорблена. Ее плечи трясутся.
— Вам… помочь? — спрашивает Ваня.
Плач обрывается. Фигура замирает. Затем медленно, с ужасающей, неестественной плавностью, поворачивается. Ее лицо бледное. Глаза… Глубокие, черные впадины. Они не отражают свет. Губы женщины растягиваются в широкой, теплой, неестественно живой улыбке.