— Сыночек, — звучит хриплый шепот.
Она делает шаг и оказывается рядом. Обнимает его. Ее прикосновение ледяное, пронизывающее до костей. Но в нем — пугающая, бездонная нежность.
— Я не ваш сын, — отвечает Ваня. — Мои мама и папа в доме.
Улыбка на бледном лице женщины не гаснет. Она лишь наполняется безмерной скорбью.
— Нет, мой мальчик. Я твоя мама. Это я тебя родила. Меня зовут Анна. Мы были друзьями с твоими… с теми, кто сейчас в доме. Я была одна. Сирота. Они помогали. А потом появился ты. Тогда они привезли меня сюда. И… оставили под этим деревом.
Она отпускает его и указывает тонкой, почти прозрачной рукой на старую корявую ель на краю участка.
— Они закопали меня здесь. И забрали тебя.
Слова падают в его сознание, как обжигающие свинцовые капли. Ваня замирает. Он не верит. Не может. Но эти черные глаза пьют его душу, и в их глубине — вселенская тоска и любовь, перед которыми меркнут все слова.
— Хочешь увидеть? — спрашивает она.
Он кивает. Его воля — пылинка на ветру ее взгляда.
— В сарае есть лопата, — говорит Анна.
Ваня, словно заколдованный, бредет к покосившемуся сараю. Берет лопату и идёт к ели. Втыкает остриё в мягкую, неестественно податливую землю у корней. Лопата входит беззвучно. Он копает.
Лопата воет, вгрызаясь во что-то твердое. Он бросает её, расчищает грунт руками.
Из черной, влажной земли белеет кость. Не просто фрагмент. Верхняя часть черепа. Пустые глазницы смотрят в безразличное ночное небо. Ваня вскрикивает. Падает на спину. Воздух выходит из его легких свистящим ударом.
В этот миг дверь дома с треском распахивается. На пороге застывают двое силуэтов. Света прижимает ладони ко рту. Владимир стоит неподвижно. Его взгляд — стальной, сфокусированный на мальчике.
— Ваня! Что ты делаешь?!
Голос отца раскалывает тишину, как топор. Он делает первый стремительный шаг с крыльца.
Мальчик вскакивает на ноги. Пятится к забору, спина упирается в шершавые доски.
— Вы не мои родители! — кричит мальчик. Затем протягивает дрожащую руку, указывает на Анну. — Она моя мама! Вы ее закопали!
Лицо Владимира искажается. Чистая, неконтролируемая ярость.
— Какую чушь ты несешь?! Здесь никого нет!
Он бросается вперед. Длинные, мощные шаги вбивают его в землю. Ваня мечется вдоль забора. Пути нет.
И тогда Анна возникает рядом. Не подходит. Просто является. Ее тонкие, бледные руки обвивают его. Она приподнимает его — легко, словно пушинку. И он перелетает через забор, мягко приземляясь на колючую траву по ту сторону.
— Беги, сынок, — ее шепот плывет сквозь щели в досках. — Не оглядывайся.
Он бежит. Ноги подкашиваются, сердце колотится о ребра. Впереди, в черной массе ночи, мерцает одинокий желтый квадрат окна. Он мчится к нему. Спотыкается. Падает. Снова вскакивает и кричит:
— Помогите!
За спиной — тяжелый, быстрый топот. Хриплое, свистящее дыхание.
Ваня вбегает в чужой двор. Падает на грязные доски крыльца. Его кулаки бьют в дверь. Дробный, безумный стук.
— Откройте!
На крыльце вспыхивает свет. Дверь отворяется. На пороге — пожилой мужчина в синем халате. Глаза щурятся от яркости.
В этот миг тяжелая рука сжимает плечо Вани. Другая ладонь, шершавая и сильная, резко зажимает ему рот.
— Простите за беспокойство, — голос Владимира спокойный. — Сын у меня лунатит ночью.
Старик смотрит. Его взгляд скользит по лицу мальчика. По грязи на одежде. В его мутных глазах что-то вспыхивает и гаснет. Не страх. Не сострадание. Быстрое, холодное взвешивание.
— Лунатик… — сиплый голос растягивает слово. — Бывает. У моего покойного шурина было такое. Стелите рядом с кроватью мокрую тряпку, чтобы не уходил.
Он делает шаг назад. Дверь захлопывается с глухим финальным стуком. Свет гаснет, оставляя их в кромешной, абсолютной черноте.
Железная хватка не ослабевает. Ваня бьется. Царапает руку отца до крови. Кусает ладонь. Но Владимир, молча, стиснув челюсти, несет его обратно. Дом их светится впереди как желтый глаз. На пороге стоит Света. Скрещенные на груди руки. Лицо — гладкая, бесстрастная маска.
Владимир переступает порог и швыряет мальчика на голые, холодные половицы прихожей. Боль расходится по ребру горячей волной. Прежде чем Ваня успевает вдохнуть, над ним нависает фигура отца. Ладонь, тяжелая как чугунная плита, обрушивается на его щеку. Мир взрывается болью и белым светом. В ушах — высокий, пронзительный звон.
— Еще раз сбежишь, и я положу тебя рядом с матерью. Понял?
Ваня, прижимая окровавленную, распухшую губу, смотрит в лицо мужчины. Он ищет хоть что-то знакомое, человеческое. Находит только холодную, решительную пустоту. Его взгляд переходит на Свету. Она смотрит на него не моргая. В ее глазах нет ни гнева, ни страха. Только глухое, бездонное раздражение.