На улице уже была кромешная тьма. Дождь усилился, хлестал по асфальту ледяными струями. Люба накинула плащ, взяла сумку и подошла к тяжелой входной двери. Повернула ручку. Ничего. Дернула сильнее. Дверь не поддавалась. Словно была заперта на ключ снаружи.
— Что за… — пробормотала Люба. Она потянула еще раз, безуспешно.
И тут за ее спиной — в глубине коридора, ведущего к комнате с гробом — раздался четкий, быстрый топот. Не шаги, а именно топот, как будто кто-то босиком пробежал по линолеуму.
Люба застыла, вцепившись в ручку двери. Сердце гулко ударило в грудную клетку.
— Саша? — крикнула она. Голос прозвучал неестественно громко в тишине пустого бюро.
В ответ — тишина.
Дрожащими руками она достала телефон, нашла номер Саши.
— Алло? — его голос был домашним, уютным, на фоне слышался звук телевизора.
— Саш, ты где?
— Дома. А что?
— Ты меня не запер? Дверь не открывается.
— Как запер? Не может этого быть. Зачем мне это?
— Но дверь не открывается. Как будто ключом заперта.
Пауза. В трубке стало тихо, Саша выключил телевизор.
— Может, заело? Сильнее дерни.
— Пробовала! — в ее голосе прорвалась паника. — И… Саш, я что-то слышала.
Тишина в трубке стала густой, тяжелой.
— Я еду, — сказал Саша. — Сиди у двери. Через пять минут буду.
Он положил трубку. Люба опустила телефон, прижалась спиной к холодной деревянной поверхности. Бюро было погружено в полумрак, только дежурный ночник у стойки отбрасывал желтоватый круг. Коридор, ведущий вглубь, тонул в черноте. Именно оттуда донесся звук.
Она заставила себя дышать медленно. Воображение, усталость, нервы. Сейчас Саша приедет. Дверь заело от сырости, а звук… Может, труба где лопнула? Или мышь? Хотя мышей тут никогда не водилось.
И тогда, четко, ясно, из-за закрытой двери комнаты прощания, где стоял гроб с Артемом, донесся смех. Детский, звонкий, искренний.
Кровь застыла в жилах Любы. Она не дышала. Мозг отказывался верить. Этот звук был таким живым, таким чуждым здесь, среди тишины и запаха хвои и формалина.
Медленно, как во сне, она оторвалась от двери и пошла по коридору. Каждый шаг громко отдавался в тишине. Она потянулась к ручке двери в комнату прощания. Нажала на нее и медленно отворила дверь.
Комната была темной. Глубокие сумерки царили здесь, лишь слабый свет из коридора падал на паркет, выхватывая край белого покрывала на постаменте и полированную деревянную поверхность гроба. Крышка была закрыта. Все было как прежде.
И вдруг Любе показалось, что крышка гроба поднимается.
Она резко дернула руку к выключателю. Яркий свет люстры залил комнату, ослепил. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела только неподвижный гроб.
— Соберись, — прошептала она себе.
Она захлопнула дверь и вернулась к выходу. Прижалась спиной к двери, обхватив себя руками. Она вслушивалась в каждый шорох здания. Теперь ей чудились шаги наверху, легкий скрип, шепот в вентиляции.
Внезапно, из глубины коридора, щелкнула дверная ручка. Люба медленно, с трудом повернула голову.
Дверь в комнату прощания была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. И в эту щель, в полосе темноты, виднелась часть лица. Бледная щека, прядь каштановых волос и один глаз. Темный, широко открытый, смотрящий прямо на нее.
Он улыбался. Уголок губы, подкрашенной ее же бесцветным блеском, приподнялся. И тогда из-за двери снова донесся смех. Тот же самый, но теперь он звучал громче, наглее, и в нем слышались нотки игры.
Люба отшатнулась и прижалась спиной к двери, не отрывая взгляда от щели. Дверь медленно, со скрипом, открывалась дальше.
Из нее вышел Артем. Он стоял босиком на холодном паркете, в своем новом костюме, слишком большом для него. Его лицо было тем же, что она создала — кукольно-красивым, с румянцем. Только глаза были теперь слишком живыми, слишком осознающими. И они были прикованы к ней.
Он сделал шаг. Потом еще один. Его движения были немного скованными, будто он заново учился владеть телом. Но он шел. Прямо к ней.
— Не надо, — выдавила из себя Люба, упираясь спиной в дверь. — Пожалуйста, не надо.
Мальчик не ответил. Он только улыбался своей жуткой, застывшей улыбкой. Он был уже на середине коридора. Люба зажмурилась, молясь, чтобы это был кошмар, галлюцинация.
И в этот момент свет погас. Дежурный ночник, подсветка вывески снаружи в окне — все погрузилось в абсолютную, густую, непроглядную тьму. Лишь легкое шуршание одежды выдавало, что мальчик приближается.