— Ну что, Иваныч, по одной? — слышит он хриплый смех.
Его не зовут. Никогда не зовут. Он — выскочка, тот, кто не пьет с утра, кто получил повышение. Чужая порода. Их молчаливая неприязнь.
Вечер. Подъезд пахнет сыростью. Он поднимается и замирает.
Бабушка стоит в своем дверном проеме, как страж. Руки сложены на животе. Глаза — те самые озера — уже смотрят на него.
— Здравствуй, сосед. Надеюсь, вчера не напугала. Просто любопытно — кто же въехал. Прости старуху, — её голос звучит тихо.
— Ничего страшного. Я всё понимаю, — Сергей натягивает улыбку.
— Могу попросить? Внук забыл про бабку. Уже неделю его нет. Продукты кончились. Сбегаешь в магазин? — она протягивает смятые купюры. Глаза неотрывно следят за его лицом.
Отказать нельзя. Это же просто бабушка.
— Да, я как раз собирался в магазин. Что купить?
Она вручает ему листок. Деньги влажные, тёплые. На листке — печень, куриные грудки, фарш. Только мясо. Ни круп, ни молока. Сергей морщится.
«Только мясо? Да ей же жевать нечем…»
Возвращается с пакетом. Только поднимает руку к звонку — дверь бесшумно распахивается. Она стоит на пороге, будто ждала, прислушиваясь к его шагам.
— Спасибо, выручил.
— Не за что.
— Заходи. Чаем угощу. Не бойся, не укушу, — уголки её губ ползут вверх. Морщины собираются в странную, жёсткую сетку.
В памяти вспыхивает сон. Нож. Боль.
— Спасибо, но я…
— Хоть на пять минут. Поговорить не с кем. Дети бросили. Внук забыл, — по её щеке скатывается одна-единственная слеза.
Сергей сдаётся. Входит.
Воздух в квартире густой, спёртый, горячий. Посреди комнаты гудит старый обогреватель, раскаляя докрасна спирали.
— Садись, внучок. Сейчас чайку с травами сделаю. От всех болезней, — бормочет она, возясь у плиты.
Он садится за кухонный стол. Через пару минут перед ним появляется кружка. Пар поднимается густым, душистым облаком. Пахнет мятой.
«А она, оказывается, нормальная. Зря паниковал», — думает он, делая глоток. Тёплый, обволакивающий вкус.
Бабушка садится напротив. Не наливает себе. Не говорит ни слова. Просто смотрит. Её взгляд тяжёлый, изучающий, будто она рассматривает не живого человека, а предмет.
Сергей допивает чай. Ставит кружку.
— Спасибо, мне пора…
Он пытается встать. Мышцы не слушаются. Ноги — ватные. Руки тяжелеют, становятся чужими. Он хочет сказать что-то, но язык лежит во рту мёртвым, неповоротливым грузом. Паника бьёт в виски молоточками. Он может только смотреть. Смотреть на неё.
— Ты попил. Теперь надо поесть, — её голос меняется. Становится низким, властным.
Она берёт купленную печень. Режет толстым ножом на красные, сочащиеся куски. Подходит к нему.
— Жуй, — говорит она, и засовывает холодный, скользкий кусок ему в рот.
Его рвёт. Но тело не двигается. Только горло сжимается от спазма. Он давится сырым мясом и её пальцами.
— А потом и я поем, — шепчет она. Её глаза теперь совсем чёрные.
Она выходит из кухни. Возвращается с мотком грубой верёвки.
— Свяжу, а то чай скоро перестанет действовать.
Она ловко, с силой, о которой он не подозревал, привязывает его к стулу. Узел впивается в запястья. Как только она затягивает последнюю петлю, туман в голове начинает рассеиваться. Чувство возвращается в конечности волной жгучих иголок.
— Отпустите! — вырывается у него хриплый крик.
— Кричи. Здесь никто не услышит, — она берёт его руку, прижимает ладонью к столу. Хватка железная. Другой рукой открывает ящик. Достаёт старые пассатижи. Металл холодно блестит в тусклом свете.
— Ногти — лучшая закуска, — говорит она, и её голос теперь похож на хруст веток. Пассатижи сжимают его ноготь на указательном пальце. Он дёргается, но её рука — как стальной хомут. Боль — белая, ослепительная, прожигающая мозг. Он кричит. Кричит так, что рвутся голосовые связки.
Затем она берёт нож. Короткое, точное движение. Хруст. Палец падает со стола. Она поднимает его, внимательно рассматривает, будто спелый плод, и отправляет в рот. Звук хрустящих костей заглушает его вопль.
Она не останавливается.
Кровь хлещет тёплыми потоками, стекает со стола, образует липкую, тёмную лужу на полу. Боль сменяется шоком, шок — странным, ледяным безразличием. Сергей сидит, глядя в пустоту. Он уже не здесь. Он хочет только одного: конца. Любой ценой.
— Теперь глаза, — бормочет она, наклоняясь. Лезвие приближается к его лицу, отражая искажённую гримасу ужаса.
— Убейте… Пожалуйста… — его голос — сиплый шёпот, последний выдох.
Она не отвечает. Только улыбается.
Острая, режущая вспышка. И затем — влажная, абсолютная темнота. Его тело бьётся в немых конвульсиях, привязанное к стулу. Горло выдаёт только клокочущий хрип.