Генка подходит, поднимает свое оружие. Пытается сделать шаг на дорогу — и натыкается на ту же невидимую преграду. Он не может покинуть пределы деревни. Я спасен.
До города я шел, кажется, вечность. Когда совсем стемнело, меня подобрала фура. В полицию я пошел сразу.
Утром мы приехали в деревню. Нашли тело Кости. Нашли мою камеру. Его — нет. Наверное боится оружия.
И только запись на камере спасла меня от обвинений. Хорошо, что она была включена. Я показал им и скелет в лесу. Я умолял их не хоронить, а сжечь. Предать огню. Надеюсь, это сработает.
Полиция, конечно, не поверила в призрака. Они до сих пор ищут маньяка. Но кости... кости все-таки кремировали.
Прошел месяц. Я выложил видео — в память о Косте. И в комментариях пошли истории. Сначала одна, потом другая:
«Был в той деревне ночью. Вы не поверите... Видел Костю. Он ходит между домами и что-то ищет...»
«Я тоже его видел! Даже сфоткал, вот...»
«Не верил, пока сам не поехал. Призрак Кости и правда там...»
***
— Мне тебя жутко не хватает, — говорю я.
— Понимаю. Но ты должен жить дальше, — отвечает Костя.
— Прости, что не отговорил тебя. Если бы мы не пошли в тот дом...
— Не вини себя, — перебивает он. — Это был мой выбор. Мне надо было тебя послушать.
— Тебе нельзя остаться?
Он качает головой, печальная улыбка тенью пробегает по его лицу.
— Нет. Так нельзя. Прощай.
Он отступает назад, вглубь тумана. Его очертания тают, растворяются, пока от него не остается лишь воспоминание.
Я стою еще несколько минут, слушая, как бьется мое сердце. Потом поворачиваюсь, сажусь в машину и уезжаю из деревни, в которой погиб мой друг.
4. Покойный дед спас внука
— Бабуль, я приехал!
Голос гулко отдается в доме. Бросаю сумку на пол. Скидываю кроссовки. Из спальни доносится шарканье, скрип половицы, и вот она возникает в дверном проеме. Опирается на трость. Те же огромные очки, которые пожирают ее лицо, делая глаза бездонными, как два черных озера.
— Иди скорее, обниму. Год почти не видела.
Подхожу. Обнимаю. Она пахнет старой древесиной, сухими травами и временем.
— Совсем большой. Выше меня. Скоро взрослым станешь, забудешь.
— Не забуду. Каждое лето буду приезжать.
Она хмыкает. Ее пальцы, легкие и костлявые, как птичьи лапки, сжимают мое запястье.
— Чай пить будем. Расскажешь про родителей. Когда уже ко мне соберутся? Совсем в своем городе закопались.
— Садись, я сам.
Беру заветные кружки из серванта, ставлю на стол. Заварка густая, как смола. В холодильнике — банка с прошлогодним клубничным вареньем и стопка блинов. Пахнет детством.
Излагаю новости ровным, отрепетированным голосом: у папы повышение, у них ремонт, приедут, как только закончат. Бабушка слушает, прищурившись за своими стеклами, и я вижу, что она не верит. Не верит, что они приедут.
— В школе как?
— Тяжело. Эта программа новая... Девятый класс впереди. Хоть бы его одолеть. Про одиннадцатый я даже не мечтаю.
— Не волнуйся так, — отпивает она чай, обжигаясь, но не показывая виду. — Люди и с девятью классами жизнь строят. Главное, чтоб дело по душе было. Определился?
— Повар-кондитер... или программист. Или, может, после армии по контракту.
— Нет, — отрезает она резко, и в голосе впервые слышится сталь. — На повара. Всегда в тепле, и голодным не останешься. А эти компьютеры... мишура. Игрушки. — Она отставляет кружку. — Но тебе решать. Тебе с этим жить.
Я киваю. Ее слова падают в меня, как зерна, но почва внутри — моя. Мне решать.
После чая она идет печь пирожки. Ну, как идет... Я настаиваю.
Спускаюсь в подполье. Воздух густой, спертый, пахнет землей. Набираю картошки. Помогаю месить тесто — густое, живое, теплое. Прямо как тогда, при деде. Он всегда стоял тут, у стола, большой и умелый. А я лишь смотрел. А потом его не стало. Сердце. Вроде бы сердце. Никто толком не сказал. Завтра схожу на кладбище. Навещу его.
Пока бабушка возится у раскаленной плиты, подхожу к баку с водой. Заглядываю. На дне плещется мутная лужица. Пусто.
Натягиваю кроссовки. На улице беру два жестяных ведра. Иду к колодцу.
Вечерний воздух неподвижен и прозрачен. В огороде царит идеальный порядок, солдатский порядок, который бабушка поддерживает одной лишь силой воли, хотя ходит, опираясь на палку.
Подхожу к колодцу. Закат — кроваво-багровый, размазанный по краю неба, как варенье по стенке кружки. Завораживает. Не оторваться.
Солнце гаснет. Беру ведро. Цепляю к кольцу на толстой, скрученной из жил цепи. Скрип железа режет тишину. Опускаю его в черную глотку сруба. Слышен отдаленный плеск. Тяну. Мышцы спины и плеч наливаются свинцом. Тяжело. Выливаю воду в ведро. Опускаю снова.