Поворачивает голову. Видит тень за матовой шторкой. Длинную. Человеческую.
— Плохо тебе? — говорит он. — Только давай, унитаз не испачкай. Он дорогой.
Тишина. Шторка сдвигается. Сначала на сантиметр. Потом ещё. Полотно ткани скользит по перекладине с тихим, шелестящим звуком.
Он видит Асю.
— Как ты… Ты не должна тут быть… — слова застревают у него в горле, становятся комом.
Её руки касаются его головы. Он начинает погружаться. Вода смыкается над головой.
Он хватается за её запястья — они как из камня, неподвижные. Он царапает эмаль ванны, сдирает ногти. Воздух вырывается из лёгких пузырями, бьёт в лицо. Он держится. Секунду. Ещё.
Потом не может. Инстинкт сильнее. Он вдыхает. Ледяная вода заполняет рот, нос, лёгкие. Тело бьётся в последней, бессильной судороге. Руки разжимаются и медленно опускаются на дно ванны.
В последнем мерцающем взгляде, сквозь воду и наступающую тьму, он видит её лицо. И её безжизненную улыбку.
32. Ночь в лесу Аокигахара
Меня всегда тянуло в мистические, загадочные места, но зарплата офисного работника — это тюрьма с окном в серый бетон. Поэтому я решил писать книги о тех местах, где мне удалось побывать. Сначала тишина. Потом — вложение в рекламу, первая волна. Сарафанное радио — который превращается в гул. Дела идут в гору. Деньги текут рекой. Я разрываю цепи и ухожу с нелюбимой работы. Теперь я езжу. Города. Деревни. Точки на карте, где мир дает трещину и сквозь нее сочится тьма.
Где-то призрак выживает людей, доводя до безумия и обморочного ужаса. В иных местах ведьмы собирают свою жатву. Бывали и логова — самые настоящие, где тень отбрасывает не тело, а нечто иное. Мне двадцать восемь. Я видел многое. Но лишь малая часть по-настоящему жгла нервы ледяным пламенем.
Однажды я смотрю новости: Аокигахара. Лес в Японии. Целая семья свела счеты с жизнью. Я знаю это место. Не верю. Нет там мистики, только удобная география для последнего шага. Я отмахиваюсь. Но неделю спустя мое мнение рассыпается в прах от одного видео.
Парень. Ночь в том лесу. Камера. Запись трясется. На кадрах — не просто тени. Их сотни. Они плывут сквозь деревья. К нему. Видео обрывается. А я загораюсь одним желанием: провести ночь в том лесу.
Сейчас лететь нельзя. Язык — непреодолимая стена. Я бьюсь месяц об японский, как о скалу. Сдаюсь. Берусь за английский. Еще месяц — и я в воздухе. Страна восходящего солнца встречает меня молчанием. Английский здесь — призрак, полупонятные фразы, отрывистые ответы. Спасает телефон с переводчиком.
До отеля добираюсь долго, через лабиринт станций и иероглифов. В лобби один из служащих вдруг обращается ко мне на русском. Его голос — глоток родного воздуха в чужом мире. Я не гуляю по Токио. Отправляюсь прямиком к подножью горы Фудзи, прямиком к лесу Аокигахара.
Я ожидаю зловещей картины: туман, гнетущая тишина. Вместо этого — толпы. Туристы с селфи-палками, семьи на пикниках. Солнце. Смех. Я растворяюсь в этой суете, жду. Ем, заряжаю телефон, делаю десяток снимков. Маскируюсь под обычного туриста.
Вечер выдыхает последний свет. Толпа тает. Я устремляюсь в чащу. На входе — таблички. Они не предупреждают, они умоляют. «Твоя жизнь — драгоценный дар», «Подумай о родных». Бумага выцвела, слова стерты дождями. Чем дальше, тем глуше звуки снаружи. Появляются ленточки. Желтые. Яркие, как предсмертный крик. Их оставляют, когда находят тело. Они трепещут на ветру, немые свидетели.
Лес смыкается надо мной. Темнота густеет, как смола. Я разбиваю лагерь. Палатка не подчиняется, но я слишком упорный. Наконец, она стоит. Развожу костер. Это риск — дым могут увидеть и тогда у меня будут проблемы. Но без этого островка тепла и света жуть подступает вплотную. Устанавливаю камеры. Залезаю в палатку. Пишу. Первые впечатления. Дорога. Лес.
Ожидания не оправдываются. Ночь проходит в тишине, нарушаемой лишь треском веток. Утром проверяю записи. Ни теней, ни аномалий. Пустота. Разочарование горьким комком встает в горле. А ведь я уже начал писать про этот лес.
Решаю уйти глубже. Запасов мало, но возвращаться — терять время. Собираю вещи. Компас в руке — единственная связь с логикой этого мира. Иду три часа. Останавливаюсь. Хватит. Снова расставляю камеры, сажусь смотреть фильм в телефоне.
Темнеет. После обильного питья тело требует своего. Темнота теперь абсолютна. Включаю фонарик. Луч режет тьму, превращая знакомый лес в театр теней. Отхожу за массивное дерево.
Дело сделано. Поднимаю голову, чтобы выдохнуть с облегчением.
И замираю.
Сверху на меня смотрят глаза. Они блестят в луче фонаря, стеклянные, неподвижные. Я падаю на колени, пальцы впиваются в холодный влажный мох.