Я не теряю сознание. Я проваливаюсь в иную темноту. Абсолютную. Здесь нет леса, нет костра. Здесь только я и тени. Они кружат, шепчут, цепляются за края моей куртки, за джинсы. Их прикосновения леденят кожу сквозь ткань. Я иду вперед. Не знаю куда. Просто иду.
Впереди — точка света. Маленькая, как звезда в бездонном колодце. Я двигаюсь к ней. Тени сопротивляются. Они тянут назад, обвивают ноги, пытаются затормозить. Каждый шаг дается с усилием, будто идешь по густому смолистому болоту.
Я почти у цели. Почти. Вытягиваю руку…
Тепло.
Открываю глаза. Я сижу у костра. Голова раскалывается. Рядом, на бревне, сидит он. Тот самый мужчина. Смотрит на меня. В его взгляде — усталость, которой хватило бы на несколько жизней.
— Я же говорил. Почему не послушал?
— Думал, это вы зовете… Хотел спросить…
— Как себя чувствуешь?
— Лучше… Это вы? Вы помогли мне?
Он кивает.
Потом льется поток вопросов. Он отвечает. Спокойно. Неторопливо.
Да, он не живой. Уже давно. Но он и не самоубийца. Много лет назад здесь, в этом лесу, у него остановилось сердце. Просто. Без мистики. А дальше… выбор. Уйти. Или остаться. Он остался. Его миссия — быть маяком. Выводить заблудившихся. Отвлекать озлобленных духов. Создавать помехи их смертельной охоте.
— В тебя никто не вселился тогда, — говорит он. — Повезло.
Записи с камер были бесценны. Призраки, шевелящиеся тени, ауры — все попало в объектив. Но на выходе из леса меня ждал патруль. Я рассказал про тело. Они повели меня на пост. Увидели камеры. Их глаза стали жесткими. Подумали, я маньяк-документалист, коллекционер смерти. Записи изъяли.
Лес Аокигахара пугает. Но не только призраками по ночам. Он опасен днем. Для любого. Он меняет химию мысли. Запах гниющей плоти — не просто смрад. Это яд. Медленный, невидимый. Он пропитывает почву, воздух, кору. Он внушает покой. И вселяет тихую, неотвратимую мысль о конце.
Ты никогда не знаешь, на что наткнешься за поворотом. На цветок. Или на синее, безжизненное лицо, смотрящее на тебя с ветки.
А еще ты никогда не знаешь, кто протянет тебе руку в темноте. Человек. Или тот, кто давно перестал им быть, но еще не забыл, что такое милосердие.
33. Месть убитой женщины
Диплом пылится на полке. Я устраиваюсь на работу и тут же начинаю мечтать о собственном гнезде. Но планы рассыпаются в один вечер за ужином. Папа кладет на стол ключи. Звон металла о дерево отдается у меня в висках.
— Сынок. Ты взрослый. Оставайся тут. Зачем тебе чужой потолок? Мы на дачу уезжаем. Хоть отдохнём на пенсии. А в городе нам всё равно делать нечего.
Мама молча кивает. Ее взгляд — теплая, тяжелая рука на плече. Я соглашаюсь, не думая. Это проще. Здесь меня знают все соседи. Да и район мне нравится.
Наш район — капсула. Здесь нет пьяных криков за углом, нет липкого страха в подъездах. В три ночи можно выйти, сесть на лавочку и курить, глядя на спящие окна. Чувство безопасности — плотный, мягкий кокон. Я живу не в том мире, где новости кричат об ужасе. Я — в скорлупе.
На выходных помогаю родителям грузить вещи в дачный микроавтобус. Возвращаюсь в воскресенье, в пустую квартиру. Перекусываю оставленными пирожками, иду в магазин. Возвращаюсь — и натыкаюсь на соседа Игоря в дверях.
— Уже приехал? Думал, в понедельник вернешься.
— В понедельник надо быть уже на работе, — отвечаю я, проскальзывая в подъезд. Говорить нет сил. Я слишком устал.
Раскладываю продукты в ярко горящем холодильнике, падаю перед телевизором. Сон накрывает с головой, как черная вода.
Стук будит меня. Глухой, раскатистый удар где-то внизу. Я замираю.
Стук повторяется.
Я сползаю с кровати. Пол ледяной под босыми ступнями. Подхожу к двери, прикладываю ухо к деревянной панели. И слышу.
Плач. Едва уловимый, ползущий по бетонной шахте лестницы с первого этажа. Чей-то сдавленный, безнадежный стон.
«Кому-то плохо», — мелькает мысль. Инстинкт толкает вперед. Я открываю дверь. На площадке темно. Свет лампочки на третьем этаже не добивает донизу. Внизу — слепая, черная пасть.
Я спускаюсь. Воздух густеет, становится спертым. Включаю фонарик на телефоне. Луч дрожит, выхватывая из мрака обшарпанные стены, паутину в углах.
На площадке первого этажа стоит женщина. Спиной ко мне. Плечи вздрагивают от рыданий.
— С вами все в порядке? — мой голос звучит неуверенно.
Плач обрывается. Резкая, неестественная тишина.
Она поворачивается.
Мой фонарик выхватывает лицо. Но это не лицо, а маска из запекшейся крови, под которой блестят два уголька. Совершенно черные, без белка, глаза.