***
За три года ему приходилось гонять сектантов со свечами и наркоманов с пустыми взглядами. Много чего было. А потом звонит мэр.
Голос в трубке спокойный, расслабленный.
— Виктор. Беспокоит Сергей Анатольевич. Завтра вечером приедут люди. Впусти. Ни о чем не спрашивай. Сиди в сторожке, не высовывайся. Когда закончат — проводишь к воротам. Ни слова. Никому. Иначе...
— Понял, — хрипит Виктор.
На следующую ночь в железные ворота бьют кулаком. Он выходит, отпирает тяжелый замок. Во двор въезжает черный внедорожник с затонированными стеклами. Виктор, как и велели, возвращается в сторожку.
Четыре часа он слушает, как за стенами шуршит гравий, хлопают дверцы. Потом стук в его дверь.
Он открывает и видит двоих мужчин. Кожаные куртки, пустые лица. Один, со шрамом над бровью, говорит:
— Ты ничего не видел. Держи.
Мужик протягивает черный конверт и они уходят.
Виктор запирает ворота, возвращается. Вскрывает конверт. Дыхание перехватывает. Десять тысяч рублей.
«Повезло же устроиться», — думает он. Не задавая вопросов. Не думая о том, что или кого они закопали на кладбище.
***
Через месяц — снова звонок. Та же машина. Та же процедура. Только в конце мужчина со шрамом задерживается.
— Хочешь больше?
— А что делать? — спрашивает Виктор.
— Закапывать тела. Не бойся, это не криминал. Это друзья нашего мэра.
— Если мэр в курсе… — Виктор берет конверт. — Я согласен.
«С Люсей на море съездим», — мечтает он, засыпая под скрип старых деревьев.
***
Еще через месяц звонок. Голос в трубке теперь знакомый — мужчина со шрамом.
— Приезжаем к десяти. Приготовь яму. Не глубокую, метр.
— Понял.
Виктор переодевается в рабочее, берет лопату. Лезвие вгрызается в землю с хрустом. Он копает, вспоминая шум прибоя, который слышал только по телевизору. Предвкушение жжет изнутри.
Яма готова. У ворот уже ждет машина. Он впускает ее. Из багажника двое выгружают длинный, плотно закрученный в брезент сверток. Помогают завалить на старую тележку.
— Дальше сам.
Мужчина сует ему конверт и они уезжают.
Виктор катит телегу по узкой аллее. Ночь густая, чернильная. Фонарь выхватывает из тьмы кресты, ангелов, покосившиеся ограды.
У ямы он пытается поднять тело. Корячит его, из-за чего брезент сползает с головы. Виктор видит открытые глаза и шарахается в сторону. Труп соскальзывает и падает в яму лицом вниз.
«Черт», — бормочет Виктор.
Идет за ручным фонарем.
«Не по-человечески это — хоронить лицом в землю».
Спускается в яму. Луч света выхватывает на затылке темное, липкое пятно. Свежая кровь.
«Голову пробили. Что-то нечисто тут…»
Он вспоминает про конверт. Достает. В нём больше ста тысяч.
Деньги жгут карман. Он отводит глаза. Концентрируется на работе.
Нужно перевернуть тело. Внезапно налетает ветер. Деревья стонут, как живые. Становится жутко. Виктор мысленно повторяет: «Море… Солнце… Песок…»
Рывком переворачивает тело.
В свете фонаря на него смотрят широко открытые стеклянные глаза. Мертвые и мокрые. Виктор дергается, ударяясь спиной о земляную стену.
«До инфаркта доведет», — бормочет он и цепляется за край могилы, чтобы вылезти.
Отталкивается. Не выходит. Нога зажата между телом и стеной. Высвобождает ее. Пробует снова.
И тут чувствует на щиколотке, цепкое прикосновение.
Волосы шевелятся на затылке. Он опускает фонарь.
Бледная рука мертвеца сжимает его ногу. Глаза по-прежнему смотрят. Прямо в душу.
— Отцепись!
Виктор бьет каблуком по пальцам. Кость хрустит. Хватка ослабевает, но рука снова тянется к нему.
Труп шевелится.
Паника вспыхивает в груди белым огнем. С криком Виктор выпрыгивает из ямы, падает на мокрую землю. Светит вниз.
Мертвец медленно, со скрипом суставов, приподнимается на локтях. Его голова поворачивается. Взгляд находит Виктора.
Сторож бежит. Ноги подкашиваются. Он вбегает в сторожку, хлопает дверью, задвигает тяжелый засов. Подпирает спинкой стула.
Тишина.
Затем — стук. Сначала тихий, будто костяшками пальцев. Потом сильнее. Настойчивее.
С той стороны доносится хрип. Влажный, булькающий.
Виктор прижимается к стене возле окна. Не дышит.
Стук стихает.
И тут — оглушительный звон! Окно разлетается вдребезги. Через раму, усыпанную осколками, заглядывает бледное лицо. Те самые глаза.