— Да ладно тебе страшилки рассказывать, — отмахнулся Костя, но в его голосе слышалась заинтересованность. — Если это правда, давайте проверим?
— Как? — спросил Витя, и ему сразу же захотелось отозвать этот вопрос.
Костя порылся в кармане и с торжествующим видом достал коробок спичек.
— Останемся до темноты. Посмотрим, правда или нет. А чтобы не замерзнуть, разведем костерок, погреемся.
Идея была безумной. Но подростковый азарт, смешанный со страхом, — гремучая смесь. Женя, видимо, не ожидавший, что его история приведет к такому развитию, сначала замялся, но потом, не желая ударить в грязь лицом, согласился.
— Вить, давай поищём дров, — сказал он, указывая на валявшиеся по углам крыши обломки досок и старую мебель.
Витя хотел отказаться. Хотел сказать, что это глупо и опасно, что пора домой. Но слова застряли в горле. Он молча принялся помогать Жене сносить в кучу относительно сухие палки и щепки. Костя, тем временем, озабоченно осматривал место для костра, в итоге выбрав защищенный от взглядов с улицы угол у полуразрушенной кирпичной стены.
Когда небольшая пирамида из хлама была готова, Костя чиркнул спичкой. Она потухла. Вторая вспыхнула и донесла огонь до бумажной обертки, которую он предусмотрительно подсунул под дрова. Сначала задымилось, потом затрещало, и наконец, вырвался робкий, но живой огонь. Они присели на корточки, протянули к теплу окоченевшие руки. Оранжевый свет затанцевал на их лицах, отбрасывая причудливые тени на голые стены.
И тут Витя не выдержал. Чувство, сильнее страха перед призраками, поднялось в нем — страх перед маминым разочарованием, перед скандалом, перед звонками и поисками.
— Я… я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора. Мама волноваться будет.
Женя и Костя посмотрели на него, и в их глазах мелькнуло нечто, что ранило Виту больнее любого насмешливого слова — чистое, неподдельное презрение.
— Серьезно? — фыркнул Костя. — Из-за мамы?
— Трусишка, — беззлобно, но отчетливо произнес Женя. — Боишься темноты или мамкиной юбки?
Слова, простые и грубые, попали точно в цель. Они звучали обидно, унизительно. Витя чувствовал, как кровь приливает к лицу. Он ненавидел себя в этот момент — за свою осторожность, за послушание, которое теперь казалось слабостью.
— Ладно, — тихо сказал он, снова опускаясь на корточки. — Остаюсь.
Женя одобрительно хлопнул его по спине. Костер трещал. Солнце, огромное и багровое, начало медленно сползать за линию крыш. Длинные синие тени поползли по снежным полям города. Красота сменилась тревожной, настороженной тишиной. Они перестали разговаривать, прислушиваясь к каждому шороху.
И вдруг позади них, в темноте уже захваченного вечером угла, с громким, сухим щелчком упала палка. Звук был негромким, но в напряженной тишине он прозвучал как выстрел.
Трое друзей вскрикнули в унисон — коротко, по-звериному. Разум отключился, остался лишь древний, животный страх. Они рванулись с места к лестнице, сбиваясь в кучу, толкая друг друга в спины.
Женя, самый сильный, вырвался вперед первым, исчезнув в черном провале лестничного марша. Костя, отчаянно отталкиваясь, рванул за ним. В панике он толкнул Витю, который задержался на долю секунды, оглядываясь на источник звука.
Толчок был сильным, не рассчитанным. Витя, пытаясь удержать равновесие, запутался в собственных ногах. Он почувствовал, как скользкая подошва его ботинка теряет сцепление с обледенелым бетоном. Мир опрокинулся. Он полетел к разрушенному парапету на краю крыши. Короткий, леденящий душу крик вырвался из его глотки сам по себе.
Он видел снег внизу. Видел далекие огоньки окон. Чувствовал леденящий ветер в лицо. И кричал так, как никогда в жизни не кричал.
И вдруг крик друзей, уже спусстившихсся вниз по лестнице, стал громче. В их голосах был не просто испуг, а настоящий ужас, граничащий с помешательством.
Витя не сразу понял, почему падение остановилось. Он замер, вися в пустоте, ощущая только жгучую боль в лодыжке, которую что-то — кто-то — сжало железной хваткой. Он повис вниз головой, раскачиваясь над четырехэтажной пропастью. Медленно, с трудом повернув голову, он увидел.
Руку. Бледную, почти прозрачную на фоне темнеющего неба, но твердую и реальную. Она держала его за ногу. И мужчину, который стоял на самом краю обрыва, наклонившись, и тянул его, с нечеловеческой силой затягивая обратно на этаж.
Витя ощутил под собой твердый бетон, холодный и шершавый. Он лежал на спине, задыхаясь, глотая воздух, и смотрел вверх. На мужчину, который спас его.
Тот стоял, слегка наклонившись, и смотрел на него большими, очень усталыми глазами. Он был одет странно не по погоде — в легкую ветровку, потрепанные джинсы и кеды. Лицо обычное, немолодое, с глубокими морщинами у рта и серыми тенями под глазами. Но на шее, отчетливо видимый даже в сгущающихся сумерках, был синий, похожий на веревочную петлю, след.