Ведро цепляется за что-то внизу. За старый, сгнивший сруб. Его бы поменять. Кто его будет менять? У отца нет времени.
Дергаю сильнее. Наклоняюсь над черным провалом, вглядываюсь в мрак.
И тут нога скользит по влажной траве. Подкашивается.
Провал в груди. Тихий хруст в щиколотке.
И я падаю.
Кровь в висках взрывается молотом. Адреналин, кислый и резкий, заливает глотку. Руки инстинктивно хватаются за скользкую, мокрую цепь. Пальцы скользят, не удерживая. Металл срывает кожу.
Я лечу.
Вода. Черная, как дегтярная жижа. Ухожу на дно. Ноги упираются в землю. Отталкиваюсь. Всплываю.
Тело пронзает судорога. Огненная игла входит в икры, в бедра. Холод. Не просто холод, а ледяной шок. Сковывает грудь, сжимает легкие. Цепляюсь за цепь. Сердце колотится в горле.
— Помогите!
Крик разбивается о сырые стены. Глохнет в этом деревянном гробу. Кричу снова. И снова. В ответ — давящая, абсолютная тишина. А сверху, через круглое отверстие, на меня медленно сползают густые, бархатные сумерки.
Надо было сказать бабушке. Глупец. Но если я не вернусь, она выйдет. Будет искать. Услышит. Позовет соседей. Этот слабый лучик надежды согревает изнутри.
Пытаюсь карабкаться. Руки дрожат, мышцы одеревенели от холода. Поднимаюсь на метр. Может, меньше. Сил нет. Цепь скользкая. Не удержаться.
Упереться в стены? Нельзя. Колодец слишком широкий. А сруб старый, трухлявый. Тронешь — и он сложится, как карточный домик. Похоронит заживо. Эта мысль обжигает.
Кричу. Голос срывается в хрип. Паника поднимается по позвоночнику, тошнит от страха. Слезы сами текут из глаз, смешиваясь с колодезной водой. Губы дрожат. Руки трясутся. Все тело бьет мелкая, неконтролируемая дрожь. Держусь за цепь из последних сил.
Горло сжато в тисках. Кричать уже не могу. Только хриплый, собачий шепот. Никто не услышит.
— Прошу... помогите...
Ноги онемели. Стали тяжелыми, как из чугуна. Я их больше не чувствую.
Шаги.
Легкий скрип гравия наверху. Кто-то там есть. Подходит к краю. Темный силуэт заслоняет угасающий свет. Мужчина.
— Спасите... — прошу я, и в горле ворочается комок.
— Держись за цепь.
Голос. Глубокий, прокуренный, знакомый до боли. Голос деда.
Я из последних сил впиваюсь в металл. Цепь натягивается. Он тянет. Медленно, неумолимо. Я поднимаюсь из воды. Руки предательски разжимаются. Не могу...
Падение. Снова ледяной удар. Всплеск.
— Встань ногами в ведро! — кричит он сверху, и в голосе слышна тревога. — Обними цепь!
Бултыхаюсь в воде. Нога натыкается на жесть. Вставляю обе ноги в одно ведро. Прижимаю цепь к груди, обвиваю ее руками. Это мой единственный шанс.
Он тянет. Медленно, мучительно. Я поднимаюсь. Метр. Еще. Вот он, край сруба. Его рука — живая, теплая, сильная — хватает мою. Он вытаскивает меня.
Обнимаю его. Прижимаюсь к груди.
— Всё, успокойся. Не плачь, — его ладонь лежит на моей голове. — Беги в дом. Согрейся.
— Пойдем со мной, — смотрю на него, умоляю.
— Нельзя, — он гладит меня по мокрым волосам. — Иди.
Отступаю назад. Стараюсь впитать каждую черту его лица — морщины, складки, добрые глаза. Обернулся на секунду, чтобы не врезаться в забор. Оборачиваюсь назад.
Его нет. Только пустой колодец и наступающая ночь.
Бегу к дому. Бабушка стоит в ограде, к ней уже сбегаются соседи.
— Господи, где ты был?! — её голос — чистый ужас.
— В колодец упал...
Она издает короткий, надорванный звук. Ноги подкашиваются. Сосед, мужик с бородой, ловит её.
— Скорую! Надо вызвать скорую! — она лихорадочно роется в кармане.
— Не надо, бабушка. Все в порядке. Просто замерз.
— В дом, скорее... Родители убьют... — бормочет она, и в ее глазах читается панический страх. — Старая, недоглядела...
Помогаю ей подняться на крыльцо.
— Спасибо, добрые люди... Уж извините, побеспокоила, — говорит она соседям.
— Да что вы... Лишь бы с мальцом все хорошо было, — отвечает соседка, и все расходятся.
— Бабуль, только родителям не говори, — шепчу я, когда дверь закрывается. — Ты же знаешь, я у них один. Больше не позволят приехать.
В доме скидываю мокрое. Она закутывает меня в толстое шерстяное одеяло, как в кокон, усаживает за стол.
— Ешь. Горячее. Согреет изнутри, — сует мне пирожок. — И как ты умудрился? Зачем пошел?
— Точно... — в памяти всплывает ведро. — Воды я так и не принес.
— Сиди уж. Завтра сама принесу.
Делаю глоток горячего чая. Смотрю на нее.
— Бабуль... Ты только не пугайся. Я деда видел.
Ее лицо застывает, становится хрупким, как старый фарфор.