— О господи, — причитала она, вставляя ключ в замочную скважину. — Я ж его просила не пить, хорошая же квартира. Может, у него приступ какой?
Дверь открылась. В нос ударил тяжелый, спертый воздух с кислым запахом перегара, пота и еще чего-то металлического. В коридоре было темно, но из комнаты лился бледный свет. Стук стал громче.
Лейтенант вошел первым, включил свет. Картина, представшая перед ним, заставила его инстинктивно выставить руку назад, преграждая путь остальным.
В центре комнаты, на спортивном турнике, вколоченном в капитальную стену, висел мужчина. На шее у него была петля из бельевой веревки. Тело медленно раскачивалось, описывая едва заметную дугу. И при каждом движении носки его старых, стоптанных ботинок с глухим мерным стуком бились о стену.
Женщина-полицейский ахнула и вышла в коридор. Хозяйка квартиры тихо осела на пол, прижимая к груди ключи. Лейтенант, справившись с первым шоком, начал действовать по инструкции: вызвал скорую и следственную группу, перекрыл доступ в квартиру.
Начался допрос жильцов. Хозяйка, которую звали Раисой, трясущимися губами рассказывала:
— Снимал у меня квартиру вот уже месяц. Поначалу ничего был, приличный. А потом запил. Жена от него ушла, к другому, говорят. Не выдержал он, видать. Вот и наложил на себя руки. Горемыка...
Тамара Ивановна, успокаиваемая Любкой, пила валерьянку и крестилась. Полицейские записали её показания. Тело сняли, увезли, опечатали дверь. Жизнь в доме вошла в свою колею. О самоубийце поговорили неделю и забыли.
Месяц спустя
Клава нервно теребила ремешок сумочки, пока Раиса, кряхтя, отпирала дверь злополучной квартиры.
— Вы не беспокойтесь, Клавдия, — щебетала Раиса. — Квартира хорошая, теплая, соседи тихие. Я тут косметический ремонт сделала после прошлых жильцов, обои свежие поклеила. Так что живите на здоровье.
Клава оглядела комнату. Свежая побелка, чистый пол. Турник в углу комнаты. Клава покосилась на металлическую перекладину, и по спине у нее пробежал неприятный холодок. Но цена была очень соблазнительной, а после того, как ее бросил мужчина, ради которого она ушла от мужа, деньги были нужны как никогда.
Она въехала в тот же день. Вещи ее поместились в пару чемоданов. Разобрав их, Клава устало рухнула на кровать.
«Ничего, — подумала она, — начну новую жизнь. Забуду этого козла... Начну все с чистого листа».
Ночью она проснулась от странного ощущения. В комнате было темно, лишь уличные фонари отбрасывали на пол длинные тени. Клава хотела повернуться на другой бок, но не могла пошевелиться. Тело будто налилось свинцом. И тут она почувствовала прикосновение. Чья-то прохладная рука гладила ее по щеке. Осторожно, нежно, почти ласково.
Клава закричала. Голос прорезал тишину, и оцепенение спало. Она вскочила с кровати, лихорадочно шаря рукой по стене в поисках выключателя. Щелчок — и вспыхнул яркий свет люстры.
У кровати стоял ОН. Прозрачный, сотканный из сизого тумана, но абсолютно узнаваемый. Небритое лицо, тяжелый взгляд, дешевый свитер...
— Миша? — выдохнула Клава, вжимаясь спиной в стену. — Миша, это ты? Как... как ты сюда попал?
Призрак улыбнулся. Улыбка была печальной и светлой, как у человека, нашедшего наконец покой.
— Клава... — голос его звучал словно издалека, сквозь слой ваты. — Это чудо. Сама судьба. Я молил небеса, чтобы увидеть тебя еще раз. И они услышали. Ты здесь.
Клава часто задышала, пытаясь осознать происходящее. Она никогда не верила в призраков.
— Миша, прости меня... — прошептала она, начиная плакать. — Я не хотела... Я дура. Я уже наказана, он меня бросил...
Призрак медленно, плавно, не касаясь пола, поплыл к ней. Улыбка его становилась шире, но теперь в ней не было ни печали, ни света. Она была зловещей, неестественной, растягивающей рот до самых ушей.
— Из-за тебя я решил умереть, Клава, — прошелестел он, оказавшись рядом. — Ты виновата. Ты променяла меня на этого... хлыща. Ты сломала мне жизнь. А теперь ты здесь. Одна. Брошенная. Ты поплатишься за мою смерть.
Холодные, как сама смерть, руки вцепились ей в горло, но не душили, а потащили вперед, через комнату. Клава попыталась вырваться, закричать, но не могла издать ни звука. Её несло по воздуху, как пушинку, прямо к турнику.
Призрак отпустил ее лишь на мгновение, чтобы рвануть с гладильной доски тяжелый старый утюг, который Клава так и не убрала в шкаф. Петля в мгновение ока оказалась на её шее. В последнюю секунду, прежде чем Миша резко дернул утюг вниз, Клава увидела его лицо. В нём не было ненависти.