Уинстон Черчилль однажды сказал, что об обществе можно судить по тому, как оно обращается со своими заключенными. Вспомните весь этот шум насчет тюрьмы Абу-Грэйб; о том, что мы творили с мусульманами в Ираке, на базе «Гуантанамо», в Афганистане, да и мало ли где еще с перепугу, что те или иные лица могут представлять для нас угрозу, а потому их лучше взять и запереть. Люди этому несказанно дивились, хотя на самом деле им достаточно было просто оглядеться вокруг себя. Мы проделываем это со своим собственным народом. Детей мы бичуем, как взрослых. Мы берем их под замок, не останавливаемся даже перед пытками — да что там, казнями — в том числе и психически больных. Мы привязываем людей нагишом к стульям в ледяных комнатах, потому что лекарства их не берут. Если мы можем это делать здесь, у себя, то можно ли, черт возьми, удивляться, что с врагами мы поступаем так же жестоко?
Голос у нее с разгневанностью становился все громче. Эрнест, постучав снаружи в дверь, засунул в кабинет голову.
— Все в порядке, Эйми? — спросил он, глядя на меня, как будто это я был виной ее нервозности (хотя, если разобраться, в каком-то смысле так оно и было).
— Все замечательно, Эрнест.
— Еще кофе?
Она покачала головой:
— Я уже и так на взводе. А как вы, мистер Паркер?
— Да я ничего.
Эйми подождала, пока дверь закроется.
— Извините меня, — сказала она.
— За что?
— За то, что распалилась тут перед вами. Вы, наверное, со мной не согласны.
— С чего вы так решили?
— Из того, что я о вас читала. Вы убивали людей. Судья вы, похоже, жесткий.
Я толком и не знал, что ответить. Ее слова меня отчасти удивляли, может, даже раздражали, но в них не было желания уязвить. Она просто называла вещи так, как их видела.
— Я не думаю, что у меня был выбор, — ответил я. — Во всяком случае, тогда. Может быть, сейчас, при нынешней моей осведомленности, я бы в ряде случаев поступил иначе, хотя и не во всех.
— Вы делали то, что считали правильным.
— У меня постепенно сложилось мнение, что люди в большинстве своем делают именно то, что считают правильным. Беда возникает, когда они делают это правильное только для себя, а не для остальных.
— Эгоизм?
— Возможно. Самолюбие. Самосохранение. Вообще уйма этих штук с приставкой «само».
— А у вас не было ошибок, когда вы поступали так, как поступали?
До меня дошло, что меня некоторым образом зондируют, что вопросы Эйми — некий манометр того, следует ли меня допускать до Энди Келлога. Я попробовал отвечать с максимальной открытостью:
— Нет. Во всяком случае, не в конечном итоге.
— То есть ошибок вы не допускаете?
— Может, и допускаю, но иного рода.
— Вы имеете в виду, что никогда не стреляли в тех, кто стоит перед вами без оружия?
— Нет, потому что это тоже неправда.
Наступила пауза, вслед за которой Эйми, досадливо рыкнув, обхватила ладонями лоб.
— Кое-что из этого — не моего ума дело, — сказала она. — Извините меня еще раз.
— Я сам задаю вопросы и не вижу, почему вы в ответ тоже не можете меня о чем-то спрашивать. Вы, когда я упомянул про Дэниела Клэя, как-то нахмурились. Можно спросить почему?
— Потому что я знаю, что про него говорят люди. Я слышала те истории.
— И вы им верите?
— Энди Келлога тем людям кто-то сдал. Это не могло быть простым совпадением.
— Меррик тоже так думает.