Устроился на открытом выступе – такой себе смотровой площадке. Поставил мольберт, подготовил художественные принадлежности. Взял карандаш в руку, и… нет, не отключился от внешнего мира. Напротив, всецело погрузился. Как прозрел бы слепой. Как услышал бы глухой. Как воскрес бы мёртвый. Линии ровны, тени мягки. Грохот железной дороги, исцеляющая колокольная песнь, хлопки голубиных крыльев отразились на рисунке чёрно-белым спектром. По моему хотению навсегда застыли в торжественном величии. Говорят, неразделённость чувств только укрепляет любовь. Я же покажу это наглядно.
Чуткий, различил шарканье позади. Всякий взбесится, нарушь его интимность. Фофан, разумеется, прошуршал до меня. Я чувствовал внимание зрителя. Будто кто сальным пальцем по бумаге водит. Повернул голову, надеясь, что зевака шугнётся. Нет. Бабка даже не моргнула.
– Щедр же Бог на таланты! – наконец, заметила меня. – Голубчик, не смущайтесь. Поверить не могу, что вы на своё счёт думали иначе.
Ласковые слова не умалили моего гнева. Цепким взглядом художника я выхватил очевидные детали. Покрытая выцветшим платком седая голова, юбка, какой кто другой и пол бы мыть побрезговал, полиэтиленовый пакет с крашенными яйцами и кособоким куличом. Попёрлась ведь, старая, по кустам. На верном же пути была. Угораздило, в самом деле. Чёрт дёрнул. Прямо ко мне в руки. А я чувствуй себя причастным. Звёзды решили – я расхлёбывай.
Процедил сквозь зубы:
– Оставь меня. Не говори со мной. Вообще не стой подле меня. Уходи! П-шла вон!
На последнем слове не сдержался – махнул рукой, не заботясь, что ненароком зашибу. Всяко лучше. Пусть испугается, побежит под ангельское крыло и до конца жизни благодарит, что миновало её зло.
Отшатнулась, но осталась стоять. Дура. Возникло непреодолимое желание схватить свой драгоценный мольберт и огреть ротозейку. Как корову прутиком гнать до самых ворот, пока самого не скрючит. Уже вцепился в борта, как та выдала жалобное, обезоруживающее:
– Чего же ты, сынок?
«В самом деле – чего это я?» – раздалось эхом в голове. Вопрос застал врасплох.
– День сегодня какой. Христос воскрес, Спаситель наш. И ты такую картину рисуешь. Да хорошо как, – смелая, по-житейски положила руку мне на плечо. – Стало быть, стряслось у тебя чего? Бесы хватили?
«Сама-то поняла, что сказала?»
Спрятал лицо в ладонях. Не заплачу. Уже большой мальчик.
– За свой век я одно выучила – злых людей нет, – всё философствовала та, благоразумно отнимая руку. – Церковь рисуешь. А ты сходи. Мне… ты прости старую, но мне видится, будто боишься. Так идём со мной! Боженька увидит. Поможет.
– Так ступай к Нему! Ты ни черта не понимаешь!
Психовал, а осознал, только когда высказал мысль вслух. Никаких упоминаний моего дьявольского ремесла из чужих уст. Одни проповеди, и то какие-то… приземлённые. Если бы сейчас хоть намекнула о звёздах, клянусь, разрыдался бы в бессилии. Не повезло ей с ангелом-хранителем, коли не отводит от беды. А может, напротив, подфартило, раз рядом с проклятым так стойко держит оборону.
– Или хочешь, – всё донимала приставала. – Хочешь, я за тебя помолюсь? Каждый день молиться буду. А ты, как решишь, придёшь. Если поймёшь, что нужно тебе.
Ласковый ветерок приятно холодил мокрые глаза. Вот бы они больше никогда не горели. И я с немой мольбой смотрел на набросок храма. Просто рисунок. Подражание реальности, в любви воспетое, но не она сама. В нижнем правом углу вместо подписи аккуратно выведенный символ Весов – палка под горбатой палкой.
«Господи, да как же меня звали?»
Вместо ответа – воспоминание о картине с девушкой, обвитой зелёным гадом. Сцепив пальцы, пока держит, я тут же покатился кубарем по обрывкам знаний. Телевизионная гадалка. Послужной список. Проклятие имени… Зачем чёрту или бесу притворяться человеком столь долго? Менять работы, пасти двенадцать овец? Имея власть даже надо Львом, она формально остаётся нам ровней. Тринадцатым знаком зодиака. Изгоем с безызвестными регалиями.
– Не за меня. Не за меня молитесь, – проглатываю ком в горле. – Я сам не могу. Вы поможете мне?
– Конечно!
– Девушка. Ей… о ней я пекусь. Боюсь.
Якая юридическая лазейка! В сердце защебетала надежда. Даже злорадство. Если прихожанка моим влиянием не запачкалась, какой же по силе будет её молитва? Сработают ли на адовой дочери прямые контратаки?
Старая кивнула. Ясно как день – поняла что-то не то.
– Как зовут её, сынок?
Собравшись с духом, по слогам выговорил:
– Змееносец.
Чуть второй раз не помер, пока ждал реакции. Впав в какую-то одухотворённую задумчивость, та сделала выводы: