Иногда Дэвиду казалось, что чувства у Кубика все равно что игрушечные. Совсем несерьезные. Одно время разум мог догадаться как правильно жить, а в следующее мгновение напрочь забывал об этом. Дэвид даже не был уверен, что он ощущает по-настоящему. Что его грусть — это грусть, а радость — это радость. Ему хотелось, чтобы все было по-настоящему, натурально, и Кубик научился чувствовать. Пусть и не по-человечески, но хотя бы по-птичьи, или как-нибудь по-другому, и обязательно как у того, кто был рожден.
«Зато его страх самый что ни на есть настоящий. Я точно знаю, страх у всех одинаковый». Возникал ли он от недостатка солнца или от ожидания смерти? Ведь когда сладкие лучи заканчивались, заканчивалась и энергия. Быть может, Кубик испытывает боль, когда голодный. Дэвид испытывал — у него крутило живот и иногда покалывало в пальцах, однажды его даже затошнило и в глазах появились разноцветные мушки. Значит, Кубик точно живой.
Забавное дело. Когда заходит речь о радости, Дэвид сомневался, реальная ли она, а когда подумал о страхе и боли, то сразу понял, что в этих чувствах нет ни капли вранья. Они были настолько тяжелы и осязаемы, что их можно было положить в ладонь и взвесить. Особенно страх смерти — у всех живых существ он есть, и такой сильный, что не требует никаких доказательств. Тяжелый и тягучий, как липкий сон, в котором пытаешься убежать от монстров, поднимая свинцовые непослушные ноги.
Ну раз так, и Кубик живой, ему обязательно нужно найти какие-нибудь подходящие ноги.
— Подумай над тем, кем хотел бы стать, — сказал Дэвид, сдувая пыль с черных глянцевых граней. Яркие цвета погасли, теперь он снова накинул черную одежку. — В прошлый раз тебе понравилось небо. Может, тебе придутся по вкусу крылья и захочется летать? Не обязательно ловить насекомых или вообще какою-нибудь живность. Я проделаю дыру в голове у птицы, и ты сможешь питаться через макушку. Или даже наполовину выпилю череп, чтобы можно было кушать всей поверхностью. Этого же хватит? Зато будешь летать.
— А зачем мне летать? — тихо спросил Кубик.
— Кажется, тебе в тот раз понравилось.
— Наверное, я плохо помню… высоко и ветер дует.
— Да, именно, — довольно ответил Дэвид. Щетку бы сюда, чтобы как следует натереть бока Кубика. Бережно, чтобы не поцарапать, но такие продавались только в городе и стоили дорого. Он обязательно купит одну, когда ему заплатят за гон. — Пыли больше не будет, и крылышки тебе сделают очень мягкие, чтобы самому себя натирать. Скоро у меня будет возможность купить много полезного. И функционального, — Дэвид задумался с удовольствием. — Думаю, я смогу выбить у регистрационной конторы местечко еще для одного сокола или орлана. Для воробья ты слишком большой, даже если всю голову заменить.
— А для ворона? — после некоторой паузы спросил Кубик.
— А для ворона у тебя слишком покладистый характер, — хмуро ответил Дэвид. Ему не хотелось, чтобы Кубик стал вороном. Он еще помнил, как один такой воровал семечки из его кармана, а другой противно каркал, не слушаясь своего хозяина. Дэвид считал себя хорошим хозяином, и не хотел кричать на Кубика, если тот станет вороном. — Для тебя подойдет что-то более… благородное. Красивое. И к солнцу будешь летать ближе. Чем выше, тем вкуснее. Больше излучения.
— От Марса до Солнца сотни миллионов километров, — задумчиво произнес Кубик. — Десять километров не имеют никакого значения. Их слишком мало, чтобы я хорошо наелся.
Дэвид почесал затылок, для этого ему пришлось опустить цепочку с Кубиком на грудь. Правая рука его совсем не слушалась и висела рядом — вдоль туловища.
— Ты взлетишь над облаками, когда они закроют солнце, — Дэвид и сам удивился, что привел эффективный аргумент. — Крылья могут преодолеть много облаков. Тогда ты будешь сыт в любое время.
Кубик замолчал, раздумывая над сказанным. Дэвиду показалось, что ему понравился его аргумент. По крайней мере, он на это надеялся.
— Зачем мне быть кем-то другим? Почему мне не остаться просто Кубиком?
Дэвид расстроился, что придется начинать все заново.
— Чтобы быть хорошим и правильным, — пояснил он. — Говорят, что среди интеллектов бывает нечто иное.
— Нечто иное?
— Да. Ты чувствуешь себя таким?
— А что это?
— Не знаю, — честно ответил Дэвид. — Наверное, это что-то совсем непонятное. Оно думает ни как человек, ни как животное, и даже на камень не похоже. И воду тоже не напоминает.
— А пятна? Пятна на спинке божьей коровки напоминает?
— Не уверен. Наверное, нет.
— Мне нравится, — Кубик заиграл гранями. Дэвид нахмурился.
— Так не пойдет. У каждого должно быть свое место, — строго сказал он. — Птицы летают в небе, хомяки роют норы, а змеи должны кусаться, хоть мне это и не нравится. Просто так полагается. Посмотри на эту огромную змеюку, — Дэвид имел ввиду распавшегося на части дроида. — У нее большущая голова, а мозг какой… очень умный. Он умнее и меня и тебя, и этого ищейки тоже. Если честно, наверное, он умнее десятерых таких ищеек, если не больше. Что такому мозгу делать в теле змеи, которая умеет только ползать и плеваться электричеством?