— Тебя это удивляет?
— Мне почему-то всегда казалось, что дроиды редко ошибаются.
— Ошибаются все.
— И все-таки мне кажется, что она какая-то не такая, — Дэвид стеснялся признаться, что согласен с Вильгельмом, и не хотел говорить это напрямую, надеясь, что Андрей и без того поймет. Он все-таки следопыт.
— Так кажется, потому что любая гениальность выделяется из серой обыденности. А все что выделяется, вызывает либо любовь, либо ненависть. Помнишь вспышку Бетельгейзе?
— Я маленький был тогда.
— Она была очень яркая, и многих напугала.
— Говорят, в то время несколько месяцев не было ночи.
— Да, некоторые говорили о конце света, хотя прекрасно знали о взрыве сверхновой, — ветер нагнал на лицо Андрея черные волосы и тот смахнул их резким движением головы, — Конец света так и не наступил.
— Я люблю ночь, потому что сплю, а спать очень приятно. Только темнота… если не закрывать глаза, она… мешает... — Дэвид постеснялся признаться, что боится темноты. Но Андрей должен был сам догадаться, он все-таки следопыт. — Но, если бы ночь исчезла на два месяца, я бы испугался.
— Так вот, представь, что вспышка Бетельгейзе — как изобретение. Яркое и запоминающееся, и ломает серую обыденность. День, ночь, день… а тут бах — и два месяца белого неба. Это вызвало страх, панику. Ненависть. Неприятные чувства, правда?
— Очень неприятные.
— Вот и гениальность вызывает неприятные чувства. Не потому что она злая, потому что выделяется. А многое, что выделяется — пугает и кажется злым. Понимаешь?
— Угу, — соврал Дэвид. — Значит, глава «Голема» просто гений?
— О, нет, — усмехнулся Андрей, задумчиво глядя вдаль — туда, где копошились игроки на фоне стальных обломков. — Эльтас Даррел как раз из тех, кого можно назвать злым гением. Судя по тому, сколько дроидов сейчас на Марсе, он с самого начала задумывал убить всех.
Дэвиду было безумно приятно, что Андрей говорит с ним о таких вещах. О гениальности, об изобретениях, об умных людях, вспышках сверхновых и все такое. Он мог бы разделить эту беседу с кем-то более подходящим, с каким-нибудь дроидом, или игроком, который натащил в пустыню кучу приборов и роется сейчас во внутренностях механической змеи. Или хотя бы с Тадеушем, который выглядел капризным и маленьким, но был следопытом, и уж точно умел думать лучше него. Только Андрей сидел сейчас рядом с ним и разговаривал, будто он его коллега. Поэтому Дэвид старался соответствовать моменту, и умудренно кивал всему, что Андрей говорил, даже если ничего не понимал.
— Это змея слишком большая. Вот если бы она была немного поменьше, она смогла бы ловить кротов, — со знанием дела рассуждал Дэвид. — За городом много кротов, у самого моря. Они таскают морковку и спасу от них нет.
— Кроты не едят морковь, они питаются червями и насекомыми. И змеи не ловят кротов.
— А вот неправда, — резко возразил Дэвид, лихорадка подстегнула его возмущение. — После них все грядки перекопаны и все торчит, и урожай гибнет. Вся морковь покусанная и гниет.
— Как пожелаешь.
— И вообще, все должно быть на своих местах, — Дэвид говорил сейчас Андрею то же самое, что Кубику совсем недавно. — Орлы должны летать в небе, жуки копошиться в земле, а змеи есть мышей и кротов. А эта змея слишком большая для полезного дела.
— Да уж, та еще ошибка… — становилось холодно, Андрею отчаянно захотелось горячий кофе и удобную постель. Все уже собирались в город, видимо, пора и им.
— Очень большая ошибка. Совсем не полезная и не функциональная. Как ее исправить?
Андрей оторвался от созерцания темнеющей пустыни и повернул голову, пристально посмотрев на Дэвида. На его губах появилась улыбка, очень быстро она перешла в ухмылку, а потом в смех. Андрей смеялся и смеялся, лихорадочно и нервно, чем вызвал у Дэвида полнейшее недоумение.
— Почему вы смеетесь, господин Коршунов? — обескураженно спросил он. — Я сказал что-то забавное?
— В разгадке должна быть новая загадка и координаты, — успокоив дыхание, ответил Андрей. — Тело — это сосуд, которое злые гении наполняют ошибками. Это разгадка. Человечеству не выжить, если не исправить их. Вопрос — как?
— Обычный вопрос, — пожал плечами Дэвид. — Это первое, что приходит в голову. Приходит… — опешил Дэвид. Неужели он сказал именно то, что Андрей хотел услышать?
— Ты прав. Первое, что приходит в голову. Но никто не задал этого вопроса, кроме тебя, — Андрей по-свойски обнял Дэвида за плечи правой рукой, и тот смутился. На Андрея это было совсем не похоже. — Теперь у нас есть вторая загадка. Осталось только узнать координаты… погоди-ка…
— Эй! Что? Что там у тебя? Чего ты смеешься? — Тадеуш возник буквально из ниоткуда, зная, что наберется совсем не много случаев, когда Андрей обнажал свои зубы, и еще меньше, когда это была улыбка.