— Хочешь, я расскажу о себе? — Элина забиралась на стул с ногами и отодвинула от себя тарелку. — Ты первый человек за почти пять лет, с которым мне хочется говорить. Ты какой-то… не такой. Не как они все.
— За пять лет тебя никто не удосужился выслушать? — Риф сделал большой глоток кофе.
— Нет, я просто не хотела им говорить. У меня много подруг, друзей, просто знакомых… кто-то здесь, в Питере, кто-то дома, но они бы меня не услышали. Им всем плевать, что я чувствую.
— Я готов тебя выслушать, — Михаил легонько сжал ладонь Эли, и она робко улыбнулась, а глаза наполнились слезами.
— Получить клеймо «трудный подросток» очень легко, — начала она, — достаточно оступиться один раз. А когда ты остаешься сиротой, то переходить в эту категорию автоматически. Они все ходят, качают головой, — девушка горько улыбнулась и стерла со щеки слёзы, — говорят, что им тебя жаль, а на самом деле всем плевать. Им нет до тебя никакого дела, они говорят, как всё ужасно, а потом идут домой, где их ждут семьи, они готовят ужины и смотрят телевизор и не помнят про тебя, им уже не жалко. Люди — твари, запомни, если ты ещё не понял этого. Меня жалели несколько лет, никто не удосужился спросить, нужна ли мне их чертова жалость. А потом в какой-то момент я поняла, что мне на них плевать. На них и на их жалость, на их счастливые семьи, на их фотографии с отпуска — на все. Я поняла, что не хочу больше этого слышать, я не хочу выходить и слышать это проклятое: «Бедная девочка, её так жалко…» — Эля замолчала. — Твари. Потом я познакомилась с теми, кого никогда не жалели, хотя могли бы. Оказалось, что алкоголь — крутая штука, он помогает не думать обо всем этом дерьме. Меня сначала жалели, закрывали глаза на то, что я не хожу в школу, что срываю уроки, что ругаюсь… а потом перестали. Просто начали меня тихо ненавидеть. И как-то так я жила, это стало абсолютно нормальным. Теперь дядя забрал меня сюда. Ты не подумай, я ему благодарна, но это все не для меня что ли. Я веду себя как гламурная сука, таскаюсь по клубам, одеваюсь как шлюха, но я на самом деле не такая, просто так легче. Никто не трогает, никто не расспрашивает, никто не жалеет. Ненавижу жалость, — Эля снова вытерла слезы и шмыгнула, — это самое ужасное, что только могли придумать. Я вообще не понимаю, для чего ты со мной таскаешься, я же такая тварь. Тебе тоже меня жалко, да?
Михаил молчал.
— Миша, ответь! Тебе меня жаль?!
— Нет, — Риф пожал плечами, — кто виноват, что ты дура?
— Я во всем виновата?
— Преимущественно да. Я не собираюсь тебя жалеть, Эля, ты не ребенок, тем более, сама не хочешь, чтобы тебя жалели. Ты сама не хочешь, чтобы тебя любили, в конце концов. Ты ведешь себя, как ребенок. И обижаешься на весь мир. Тебе нужно повзрослеть.
— Я взрослая, — Элина поднялась на ноги и подошла к окну, за которым снова собирался дождь.
— Уверена? Признак взрослости — это напиваться в хлам? Если тебе дали паспорт — ты ещё не взрослая, ты просто можешь делать какие-то определенные вещи, которые не могла делать раньше.
— Зачем ты за мной приехал? — сев мужчине на колени, Эля посмотрела ему в глаза. — Это был взрослый поступок? Просто взрослый и разумный или… или что-то другое? Миша… зачем?
— Если бы я не приехал, ты бы наделала глупостей.
— И все? Ты боялся, что я наделаю глупостей? А как же разговоры о том, что ты хочешь меня любить? И то, что было потом… и утром. Это тоже страх, что я наделаю глупостей?
— Эля, что ты хочешь услышать? — устало произнес Риф. — Да, я приехал не просто так, мне действительно было небезразлично, что там с тобой происходит. И разговоры, и все остальное имеют для меня значение, но важно ли это для тебя? Сейчас пройдет десять минут, и ты опять начнешь меня в чем-то обвинять и говорить, что я не имею права лезть в твою жизнь. Может, это и правильно, мы знакомы всего пару недель, но мне стало как-то не плевать, что с тобой происходит.
— Я хочу, чтобы ты лез в мою жизнь. Хочу, чтобы хоть кто-то не оставался к ней безразличным. Мне нужно домой, — Элина неожиданно поднялась, — мне нужно о многом подумать.
— Тебя отвезти?
— Нет, я сама, — девушка уверенно вышла из кухни.
— Ты бы сначала поела, — Риф прислонился к стене и закрыл глаза. — Ты слышишь, Эля?
— Я не хочу! — крикнула девушка из соседней комнаты.
— Эля, — Михаил вошел в тот момент, когда она пыталась застегнуть платье, — давай помогу, — он справился с молнией и заставил девушку повернуться. — Послушай…
— Что тебя слушать, — Элина улыбнулась, — ты все равно зануда и говоришь одни умные вещи.
— Прости уж…
— Лучше поцелуй меня.
— Зачем мне тебя целовать? Это что-то изменит?
— Для тебя, может, и не изменит, а для меня…
— А для тебя? — Миша погладил подушечками пальцев её щеки. — Что это будет значить для тебя?
— Я странная, — Эля засмеялась и спрятала лицо на груди мужчины. Она сейчас казалась невероятно маленькой и милой, такой беззащитной и нуждающейся в чьей-то заботе и понимании.
— Ты очень странная, — Риф улыбнулся, — наверное, поэтому такая особенная.
— Ты меня сегодня поцелуешь? — требовательно спросила Элина, глядя Рифанову в глаза. — А потом проводишь до двери и пообещаешь позвонить.
— Начнём с поцелуя? — молодой человек улыбнулся, крепко обнял хрупкую девушку за талию и притянул к себе, осторожно прикасаясь губами к её губам.
___________________________________________________________________________________
*О времена! О нравы! (лат. O tempora! O mores!) — «Первая речь против Катилины», Цицерон
========== «Я тебя в обиду не дам» (Кот, Ума) ==========
***
Леся сидела одна в комнате отдыха «Смерча», листая без особого интереса забытый кем-то журнал. Все куда-то подевались, на звонки никто не отвечал, и девушка приуныла — неужели она такой плохой член команды, что можно вот так просто её забыть и игнорировать?
Она не чувствовала себя своей в сложившейся компании, она была чужаком, коим чувствовала себя на протяжении уже долгих лет. Уманова тяжело вздохнула и перелистнула страницу как раз в тот момент, когда её кто-то позвал. Подумав, что ей просто показалось, Леся углубилась в чтение, но не тут-то было: тихим голосом снова произнесли её имя.
— Кто здесь? — девушка повертела головой, в попытках найти человека, которому она неожиданно понадобилась.
— Ты одна, Лесь? — она узнала Кота и даже как-то облегчённо выдохнула.
— Одна, а что? — Ума тоже отчего-то перешла на шёпот и отложила в сторону журнал.
Вася юркнул в комнату, толкнул ногой дверь, чтобы она закрылись, и поставил на стол маленькую коробку молока, после чего сам уселся на диван. Только теперь Олеся заметила, что он что-то прячет под пальто, на котором ещё не успели растаять снежинки.
Дело было зимой, морозы и вьюга накрыли величественный Санкт-Петербург, а снегом запорошило улицы, купола храмов, лавочки в парках, мосты. До Нового года оставались считанные дни, однако предпраздничного настроения не было. Леся вообще не помнила, когда это настроение было, а Вася последние годы проводил исключительно на работе.
— Что у тебя там? — Уманова продолжала шептать, отчего создавалась таинственная атмосфера, так хорошо поддерживаемая тусклым светом. — Вась, что? — она насупилась и посмотрела на довольно улыбающегося командира, а в следующее мгновение из-за лацкана пальто показался маленький носик, любопытные голубые глазки-бусинки и серые ушки. — Ой, а кто это такой маленький? — Леся готова была визжать от радости, увидев маленького серенького котенка, который дрожал не то от холода, не то от страха.