— Сет! — крикнула она.
Сет прыгнул к окну, увидел, как ноги Невы исчезают в темноте. Он бросил в проем свой автомат и, развернувшись, схватил Джину за куртку, буквально впихнув ее следом за Невой. Последнее, что он увидел, – это десятки рук, тянущихся к нему, искаженные лица всего в полуметре. Он пнул слепого мертвеца в живот, оттолкнув его, и кубарем рухнул в проем.
БА-БАХ! Рама с грохотом рухнула вниз, едва не прищемив ему пятку. Послышался звук тяжелого внутреннего засова, щелкнувшего на место.
Абсолютная, густая, давящая темнота. И тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, свистящим дыханием и бешеным стуком сердец. Они лежали в куче на холодном, бетонном полу какого-то тесного подвала. Снаружи, прямо за тонкой стеной, бушевал яростный рев обманутой стаи. Удары кулаков и тел о стену и оконную раму сотрясали землю под ними. БУМ! БУМ! БУМ! Но окно и стена держались.
Нева первой подняла голову. В полной темноте она ничего не видела, только чувствовала присутствие других и холодный пол. Ее рука нащупала рукоять ножа.
—Кто здесь? — ее голос прозвучал хрипло, но властно в кромешной тьме.
В ответ щелкнула старая зажигалка. Дрожащий огонек осветил небольшое пространство. Они были в крошечном, заваленном хламом подвале. И перед ними, на корточках, с зажигалкой в руке, сидел их спаситель. Подросток. Лет пятнадцати, не больше. До ужаса худой, в рваной толстовке с капюшоном. Лицо испачкано сажей и грязью, глаза – огромные, полные животного страха, но и дикого любопытства. Он дрожал.
— Тихо... — прошептал он, и его голос сорвался на фальцет. — Они... они слышат...
Огонек зажигалки плясал, отбрасывая гигантские, пугающие тени на стены, заставленные ящиками и старыми ведрами. Гул за стеной не стихал. Они были спасены. Но заперты в темноте, в подвале, с незнакомым мальчишкой, а снаружи бушевала неумолимая ярость. Передышка была добыта ценой унижения и страха. И была такой же хрупкой и ненадежной, как этот дрожащий огонек в руке ребенка.
Глава 69. Ещё одна исповедь
Дрожащий огонёк вырвал из тьмы осколки мира: груды ящиков, ржавые бочки, низкий закопчённый потолок. Подросток, чья рука предательски дёргалась, опустил зажигалку к полу. Раздалось лёгкое шипение, и тьма отступила, побеждённая ровным, тёплым светом. Свеча. Самодельная, вмурованная в консервную банку, с жалким фитилём из скрученной тряпки. Но её мягкие, пляшущие тени были щитом против кромешной пустоты, открывая взгляду их последнее убежище.
Их было трое.
В зияющем проёме, что вёл в глубь подземелья, застыли двое. Старик. Лет семидесяти, не меньше. Высокий, но согбенный, будто старый дуб, сломленный непогодой. Лицо — покрытое морщинами горечи и усталости. Глубоко посаженные глаза изучали чужаков без страха, но с тяжёлой, выстраданной мудростью. В его жилистых, трясущихся руках покоился древний охотничий карабин с облезлым прикладом. Ствол, не направленный прямо, но и не отведённый в сторону, говорил сам за себя. И девочка. Лет семи. Худая, как тростинка, в чистом, но вылинявшем до серости платьице. Её глаза, синие, как незабудки, были не по-детски огромны и полны бездонного любопытства, лишённого испуга. Она вжалась в ногу деда, сжимая в руке обтрепанного плюшевого зайца.
Подросток, всё ещё сидя на корточках, резким движением головы указал на них:
— Мой дед, Николас. Сестра, Лина. А я Брайан.
Он говорил тихо, отрывисто, взгляд скользил по лицам Невы, Джины, Сета, будто взвешивая угрозу.
— Мы здесь... с самого начала. Не вылезаем. Я... только я. Через эту дыру. За водой. За дровами. За этим. Короткий кивок в сторону полок с припасами.
Николас, не опуская карабин, сделал шаг вперёд. Его голос проскрипел, как ржавая петля:
—Проходите. Коль уж вломились.
В тоне не было и тени гостеприимства — лишь смиренная покорность перед фактом. Он отступил, пропуская их вглубь лабиринта.
Они вошли в комнату. Вернее, в то, чем она была — бывшую подсобку или угольную. Теперь это был их мир. В углу, прямо на полу, лежали три матраса, укрытые потертыми одеялами. В центре— грубый стол, сколоченный из ящиков, уставленный жестяными кружками, мисками, парой книг с пожелтевшими закладками. Рядом шипела и дышала жаром импровизированная буржуйка, собранная из старой бочки. К ней была приделана труба, уходящая в пролом в стене — жутковатая артерия, заделанная тряпьём и жестью. На ржавой поверхности стоял почерневший чайник, уже начинавший напевать свою тонкую, предупредительную песню. У стены— пирамида из пластиковых канистр с прозрачной, отстоянной водой. В другом углу, на полках из кирпичей и досок стояли аккуратные ряды консервов, упаковки с макаронами, крупы в бутылках с обрезанными горлышками. Не изобилие, но расчётливый, выверенный до грамма запас, кричащий об отчаянной бережливости. Рядом — сложена поленница всего, что могло гореть.