Он сжал губы в тонкую линию.
— С тех пор я каждую ночь слышу тот стук. Миссис Ривз. Джейми. Я не открыл. И, может, мы живы только потому, что я этого не сделал. Но… Бог свидетель, иногда мне кажется, что я закрыл дверь не только перед ними, а перед всем миром.
Николас умолк. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым дыханием. Нева хотела что-то сказать, но её опередил Брайан. Он поднял голову, посмотрел на неё и вдруг усмехнулся — слишком резко, слишком по-взрослому для подростка.
— А потом припасы кончились, — произнёс он негромко, но с вызовом, будто хотел доказать: он не мальчишка. — Дед бы тут до конца остался. Но я понял: если не вылезу, мы сдохнем от голода.
Он встал, подошёл к окну.
— Вот через это я и лазил. Первый раз… Господи. Я думал, сердце выскочит. Всё время слышал их шаги над головой, этот скрежет, вой. Но я выбрал момент, когда стало тихо. Выбил решётку и пролез наружу.
Он замолчал, будто сам себе не верил, что решился тогда.
— Воздух был мёртвый, пах гарью и гнилью. Я крался, пригнувшись, боялся дышать громко. Каждая тень казалась их.
Брайан машинально поднял к потолку руку, сжимая воображаемое оружие.
— На углу был спортивный магазин. Витрины разбиты. Внутри всё перевёрнуто, на полу кровь, кроссовки в липкой жиже… Но я нашёл там биту. Алюминиевую. Холодная, в руке звенела. Я взял её — и будто силы прибавилось. С тех пор она со мной.
Он махнул битой в воздухе, словно проверяя, всё ли ещё рядом.
— Тогда в магазин зашли они. Двое. Медленно, тянули ноги, будто прислушивались. Я замер за стеллажом. Думал — всё. Но один зацепился за коробки, они рухнули с шумом. Я рванул. Через разбитую витрину, стекло порезало ногу, но я бежал. Они за мной. Их шаги… тяжёлые, быстрые. Я свернул во двор, юркнул в мусорку. Они прошли мимо. Я сидел в вони, зажимал рот, чтоб не выдать себя.
Он усмехнулся, но глаза его потемнели.
— Вернулся я тогда почти с пустыми руками. Пара бутылок воды, пачка батончиков. Но живой. И дед понял: я могу.
Николас кашлянул, отвернувшись.
— Каждый раз я думал, что его больше не увижу, — тихо сказал он. — Но он возвращался. Магазины уже тогда были разграблены, полки пустые. Но ему удавалось находить. И главное — убегать. Они всегда чуяли его, тянулись. Но он умудрялся ускользнуть.
Брайан пожал плечами, будто оправдывался:
— Я стал осторожнее. Знал, где шуметь нельзя, где можно. Запомнил все дворы, все узкие проходы. Иногда просто заманивал их — бросал камень, и пока они шли на звук, я успевал забрать, что попадалось.
Он снова взглянул на биту, прижал её к плечу.
— Теперь это моё оружие. Мой способ сказать им: я не жертва. Я жив.
Он поднял взгляд.
— Но каждый раз, выходя туда, я думаю, вернусь ли обратно.
Взгляд Николаса, острый и недоверчивый, сканировал чужаков, выискивая малейшую угрозу. Брайан же, напротив, светился от смутной радости — живые люди, новые лица после многих месяцев затворничества. Он нервно махнул рукой в сторону матрасов, застеленных чистым, но потертым бельем.
— Присаживайтесь. Теперь придется ждать. Долго, — его голос звучал и устало, и с надеждой одновременно. Он налил им чаю из почерневшего чайника в жестяные кружки — густой, темный, пахнущий дымом и какой-то лесной травой. Потом полез в картонную коробку и извлек оттуда заветную пачку овсяного печенья, почти полную. — Вот... Это я всё добыл.
В его словах сквозила не детская гордость выжившего.
Нева, Джина и Сет молча взяли кружки. От горячего чая и сладковатого запаха печенья в пустых желудках предательски заурчало. Они не ели с самого утра.
— Спасибо, — хрипло, почти неслышно произнесла Джина, и в этом простом слове слышалась неподдельная, выстраданная искренность.
Она опустилась на край жесткого матраса, сплетя пальцы на коленях. Нева последовала за ней, ее движения были отточенными и экономными, как у хищника, позволяющего себе короткую передышку. Сет так и остался стоять, прислонившись спиной к прохладной, шершавой бетонной стене, его тень, искаженная пляшущим светом свечи, гигантским и угрожающим силуэтом легла на полки с припасами.
Нева сделала медленный глоток обжигающего чая, и ее взгляд, тяжелый и проницательный, упал на девочку. Лина все это время не издала ни звука, лишь сильнее вжималась в старенькую, выцветшую рубаху деда, словно пытаясь стать его частью, исчезнуть, раствориться в его немой защите. Ее худенькие плечи слегка вздрагивали, а в огромных, слишком взрослых для семи лет глазах стоял застывший, бездонный ужас. Она не плакала, не ныла — просто молчала, и это молчание было красноречивее любых слез.
— Вы не пытались уйти отсюда? — спросила Нева, и ее голос, обычно жесткий, намеренно смягчился, стал низким, почти бархатным. Она старалась не спугнуть хрупкое доверие, витающее в сыром воздухе подвала.