Кертольд был другим. Он не атаковал. Он просто дал им въехать в свою гниющую утробу, и теперь они чувствовали себя мухами в паутине, еще не видя паука. Тишина здесь была громче любого взрыва. Он казался почти уютным — будто город замер в полудреме, сохранив на себе отблеск прежней жизни. Сухой ветер таскал по пустым улицам клочья бумаги, вывешенные некогда афиши давно выгорели и облезли, тряпки штор в окнах застыли, не шелохнувшись. Но небо было пасмурным, тяжелым, а свет дня напоминал скорее поздний вечер, чем утро.
Джип въехал на центральную улицу, его мотор рычал надсадно, вцепившись во мёртвый город, как в нечто чуждое, враждебное. Звук отскакивал от голых стен уцелевших фасадов, уходил в узкие, как щели, переулки, возвращался гулким, искаженным эхом, будто сотни невидимых голосов шептали: «Они здесь. Они здесь.».
В салоне царила напряжённая, звенящая тишина, которую нарушал лишь натужный рев мотора и прерывистое дыхание пассажиров. Нева крепко держала руль обеими руками. Казалось, она впитывала всю ярость и отчаяние мира через шершавую кожу руля. Она вела машину медленно, почти крадучись, виртуозно объезжая брошенные автомобили, опрокинутые мусорные баки и прочий хлам, усеявший асфальт — немые свидетельства давнего хаоса.
— Наверное, в живых остались одни мародеры, — хрипло проговорил Сет, его глаза безостановочно сканировали темные подворотни и зияющие пустотой оконные проемы. — И когда тащить в этом месте уже было нечего, ушли дальше. Или стали частью пейзажа.
Нева молча кивнула, но ее мысли были далеко. Теперь она понимала это с жуткой, леденящей душу ясностью. Их Пальмонт — маленький, относительно чистый, отлаженный мирок — мог быть настоящим лакомым куском для всяких негодяев, шакалов этого рухнувшего мира. Для тех, кто не строит, а лишь разрушает уже разрушенное, видя в любом признаке порядка лишь вызов своей дикой природе.
— Слишком тихо, — пробормотала Джина, и ее слова прозвучали оглушительно громко в этой гнетущей тишине, словно она крикнула.
Нева не ответила. Она видела то же самое: пустые, безжизненные фасады, ни одного движения, ни тени живого существа. Но её руки не дрогнули, взгляд, холодный и острый, как лезвие, не отрывался от дороги. Она чувствовала подвох каждой клеткой своего существа, каждым нервом, натянутым струной.
И тогда раздался звук. Сначала едва заметный — глухой, мягкий удар, словно кто-то выронил что-то тяжелое и мягкое наверху, этажом выше. Звук был настолько незначительным, что его бы поглотила любая другая городская аура. Но здесь, в этой мертвой тишине, он прозвучал как выстрел. Они все вздрогнули и обернулись на него одновременно, будто управляемые одной волей. Второй этаж дома напротив. Там, за мутным, грязным стеклом, что-то шевельнулось — темное, неясное.
Стук повторился, на этот раз громче, увереннее, и по стеклу побежала паутина тонких, извилистых трещин.
— Чёрт… — прошептала Нева, и в этом шепоте был лед.
Стекло лопнуло с сухим, хрустальным хрустом, и наружу, в проем, уткнулась голова: серое, обтянутое высохшей кожей лицо, пустые глазницы, темная щель рта, из которой сочилась вязкая, черная слюна. Существо с глухим стоном ударилось в оконную раму плечом, завыло — низко, протяжно и так безнадежно тоскливо, что кровь стыла в жилах. Стекло окончательно поддалось, и тело, перевесившись через подоконник, рухнуло вниз, тяжело шлепнувшись на асфальт.
И как по сигналу, словно этот звук был тем самым ключом, что открыл все шлюзы, — ожил весь город.
Где-то слева с грохотом захлопали ставни, выбитые изнутри. С балкона другого дома свесилось и упало вниз другое тело, с неестественно вывернутыми конечностями. Из зияющего чернотой подвала дома рядом выползли двое, их ноги были сломаны и подогнуты под невозможным, жутким углом, но они всё равно двигались, ползли, тянулись к источнику звука и жизни.
— Они были здесь всё время, — хрипло, сдавленно проговорил Сет. — Просто ждали. Спали.
Их становилось всё больше. С каждой секундой. В окнах, в проёмах выбитых дверей, на крышах, на пожарных лестницах — из каждой щели, из каждой тени появлялись силуэты, поднимались, сползали, выходили. Они не кричали, не рвались вперёд яростным натиском — они просто медленно, неумолимо, с тихим шуршанием и скрежетом сходились, сползались со всех сторон, заполняя улицу сплошной, шевелящейся массой.
Десятки. Сотни. Их было невозможно сосчитать.
— Сидите тихо, — сжав зубы, прошипела Нева, — и ни на что не смотрите.