Джип взобрался передними колесами. Хруст! – как сломанная кость под мостом.
— Трещит! Назад! – Том отпрыгнул, как ошпаренный.
Ева рванула на задней. Рев мотора, визг тормозов. Часть моста обрушилась в реку с грохотом, подняв стену брызг. Тонкая перемычка отделяла Тома от них.
— Иди. Бродом! Река мелкая! – крикнула Ева, выскакивая из машины. – Быстро!
Том сполз в мутный поток. Вода хлестнула выше колен. Холод. Шаг. Другой. И вдруг – железная хватка из глубины! Раздувшийся труп, лицо – синее месиво, вцепился в ногу. Том рванулся, поскользнулся на скользких камнях. Ещё рука! Из-под воды всплыл второй, клыки щёлкнули в сантиметре от бедра.
— Ева! Помоги! – вопль сорвался с губ, чистый ужас.
Ева стояла на берегу, пистолет на уровне глаз. Мускулы на щеках напряглись. Выстрели? Или… Урок должен быть выжжен в мякоти.
— Стреляй, Том! – её голос – удар кнута. – Или они сожрут тебя живьём!
Том, захлёбываясь брызгами, вырвал ногу. Схватил обломок балки – дубовый сук, тяжелый, как грех. Размах! – удар по руке твари. Кости хрустнули. Хватка ослабла. Ещё удар! – по черепу, как по тыкве. Труп поплыл по течению.
Второй уже наваливался. Том выхватил пистолет. Рука дрожала. Выстрел – плечо. Монстр качнулся. Выстрел – шея. Зарычал, плюясь чёрной жижей. Выстрел – в молочное пятно бывшего глаза. Труп рухнул.
Том стоял по колено в воде, дыша как загнанный зверь. Пистолет дымился. На берегу Ева все так же держала его на прицеле. Холодный глаз снайпера.
— Ну что, герой? – голос её был ровен, но в глазах горел жестокий триумф. – Долго запрягаешь. Зато… – она опустила оружие, протянула руку, помогая взобраться наверх. – Плюс два. С боевым крещением. – Уголок её губ дрогнул – не улыбка, а оскал победителя.
Том выбрался, рухнул на траву. Дрожь пробивала даже сквозь лютый холод мокрой одежды. Он срывал рубаху, пальцы не слушались. Первое убийство. Пусть и нежити. Тошнота подкатила к горлу.
Ева наблюдала, прислонившись к джипу. Бросила ему сухую куртку из багажника.
— Переодевайся. Трясёшься, как осиновый лист. Живой – уже хорошо.
Её взгляд скользнул вниз, к реке. Два трупа качались на течении, окрашивая воду чернильной жижей.
— Мерзость, – прошипела она. – Теперь эту воду пить нельзя. Отравят всё течение. Чумазики. – Она плюнула в сторону реки. – Умрут – так гадить не перестанут.
Она развернулась к джипу. Поселение ждало. Том, всё ещё дрожа, застегнул куртку. В его глазах что-то прежнее умерло. А Ева уже заводила мотор. Следующий урок начинался.
Железный мост скрипел под колесами их внедорожника, как предсмертный стон. Поселение лежало впереди – не дом, а ловушка, сотнями мертвых глаз следящая за их приближением. Машина оказалась на центральной улице. Тишина. Слишком тихо. Ева тут же сбросила газ, сканируя руины взглядом хищницы. «Пустота – лучшая западня,» – мелькнуло в голове.
– Стоп, – скомандовала она, глуша двигатель. Впереди на дороге лежали ящики, преграждая путь. Резкий звук эхом отозвался в мертвой тишине.
Центральная площадь открылась перед ними как сюрреалистический кошмар. На столбах, словно жуткие новогодние игрушки, цепями были пристёгнуты живые мертвецы. Цепи впивались в гнилую плоть. Женщина в запятнанном блестками вечернем платье. Мужчина в истлевшем смокинге. Другой – в рваной робе, похожей на рясу. Ещё с десяток мертвецов в ряд. Они тихо булькали и дергались в такт невидимому ветру, но не рвались вперед. Дрессированные псы ада.
Им пришлось выйти из машины, чтобы очистить путь вперёд. Том прижал к себе трехлетнего Алекса, лицо мальчика было спрятано у него на плече.
– Кто-то… играет с ними? – прошептал он, голос дрогнул от отвращения и ужаса.
Ева не отвечала. Ее глаза, холодные и быстрые, выхватывали детали. Песок под ногами. Следы. Маленькие, четкие отпечатки детских ботинок.
– Не играет, – ее голос был лезвием, рассекающим тишину. – Дрессирует.
Прагматизм диктовал вывод: кто-то превратил угрозу в инструмент. Опасный инструмент.
Тень скользнула из дверей ратуши. Девочка. Лет восьми-девяти. Грязное платьице. В руках – кукла, у которой не хватало ног и руки, лишь обрубок тряпья. Глаза девочки были огромными, пустыми, как у мертвой рыбы. Автомат Евы взвыл, ствол намертво вцепился в маленькую фигурку.
Девочка не испугалась. Она улыбнулась, обнажив мелкие зубки.
– Вы пришли посмотреть мой цирк? – ее голосок был тонким, как стеклышко. – Папа учил… до того, как стал куклой.
Крохотный палец указал на оживший с клоунским носом, прикованного к соседнему столбу. Его лицо было обезображено, но красный шарик на носу висел жутко нелепо.
– Это ты их посадила на цепь? – спросила Ева. Вопрос звучал как констатация. Ни тени удивления, лишь оценка угрозы. Живой ребенок здесь был опаснее сотни мертвецов.