– Когда вирус пришел в поселение... – начал Сет, его взгляд уставился в пыльную даль, за прилавок, где когда-то лежали буханки теплого хлеба. – ...все помогали в госпитале. Умирали по несколько человек в день. Сначала хоронили с почестями, как положено. Но потом... не успевали. Их становилось все больше. И они... вставали. – Он содрогнулся. – Начался хаос. Кто успел – попрятался по домам. И не высовывались. Я... слышал крики на площади. Слышал ее смех иногда, сквозь ветер. Но...– Он махнул рукой в сторону задней комнаты пекарни. – ...семья была важнее. Сидели тихо. Как мыши.
– Так ты тут не один? – – спросила она.
– Теперь один, – ответил Сет с горькой простотой. И махнул в сторону окна. – Они… заболели. Умерли. Я их тихо похоронил. – в его голосе не было слез, только бесконечная усталость и пустота.
Тихо похоронил – эти слова повисли в воздухе тяжелее камня.
Ева шагнула к окну, затянутому грязной тряпкой. Она осторожно отодвинула угол, выглянув в узкую щель. И увидела три холмика с самодельными крестами из палок. Она опустила тряпку и повернулась к нему, ее лицо было непроницаемой маской, но в глазах мелькнуло что-то – не сочувствие, а понимание цены потерь.
– Что тебя заставило сегодня выйти? Ринуть топор в эту мясорубку?
Сет поднял на нее глаза. В них вспыхнул слабый огонек чего-то, кроме апатии.
– Услышал шум автомобиля. Потом... крики. Выстрелы. Сидя тут... от страха и одиночества...– Он нервно сглотнул. – ...я, кажется, начал сходить с ума. По-настоящему. И я... решил хоть что-то исправить. Хоть раз. Побежал на крики. Как дурак. – Он усмехнулся, горько и коротко.
– Хорошо, – отчеканила Ева. Ее благодарность прозвучала как констатация факта, сухая и деловая. Никаких сантиментов. Она снова подошла к окну, отодвинула тряпку чуть шире.
– Есть еще живые? Кроме той... некромантки?– Слово "некромантка" вырвалось с ледяным презрением.
Сет пожал плечами, безнадежным жестом.
– Не знаю. Не видел. Не слышал. Может, кто и прячется... как кроты.
Ева кивнула, ее мозг уже работал на новой задаче. Она указала подбородком в сторону центральной площади, невидимой отсюда.
– Наш джип. Лакомый кусочек посреди площади. Как подарочек на блюде. – Она повернулась к Сету и Тому, ее глаза горели холодным, расчетливым огнем прагматика, который уже видит три шага вперед. – Нам надо туда попасть.
Тишина пекарни сгустилась, наполнившись весом новой, смертельно опасной задачи. Сет тупо смотрел на свои руки. Том прижал к себе Алекса. Ева стояла у окна, спина прямая, нож все еще сжимала в руке. И уже составляла план. Подарочек нужно было забрать. Ценой, которую она сочтет приемлемой.
Тишину пекарни, тяжелую от нерешенных задач и призраков прошлого, разорвал тихий всхлип. Алекс, до сих пор притихший от страха на коленях у Тома, заерзал, его личико сморщилось. Хныканье стало громче, переходя в испуганный плач.
– Он испуган… и, наверное, голоден, – проговорил Том, обнимая сына, его собственный голос был уставшем. Голод был знакомой тенью в этом мире, но сейчас он казался особенно жестоким напоминанием о хрупкости их положения.
– Сейчас, – отозвался Сет, не заставляя себя ждать. Он встал, подошел к заваленному хламом углу за прилавком, где когда-то стояли мешки с мукой. Отодвинув ящик, он достал из укромной ниши стеклянную банку. Внутри – горсть сдобных сухарей. Последние крохи нормальности. Он открутил крышку с усилием и протянул банку Тому. – Держи.
Алекс, увидев сухари, мгновенно притих. Он осторожно взял один, маленькой ручкой, и сунул в рот, начав усердно грызть. Хруст был громким в тишине, звуком жизни посреди смерти.
Ева не сводила глаз с завешанного окна, ее профиль был резким на фоне тусклого света.
– Нам надо придумать, как попасть к машине и свалить подальше от этого шапито, – повторила она, как мантру.
Джип был ключом к спасению, к шансу на выживание. И он стоял там, посреди площади, как наживка.
Тишина снова опустилась, густая и тягучая. Только хруст сухарей Алекса нарушал ее, подчеркивая нелепость и ужас ситуации. Том гладил сына по голове, его лицо было маской беспомощности.
Сет сидел, уставившись в пол, его мощные руки бессильно лежали на коленях.
– Я знаю! – вдруг воскликнул Сет, поднимая голову. В его глазах вспыхнула искра давно забытой надежды, смешанной с отчаянием. – Старая колокольня! За церковью, через двор. Если в колокол позвонить… они все пойдут на шум! Как мотыльки на огонь!
Ева медленно повернулась к нему. Ее взгляд был острым, скальпелем, вскрывающим план на предмет жизнеспособности.