— Едим сначала скоропорт, смотрим по сторонам. Без костров, без расслабона. Это не пикник.
Они устроились на капоте джипа. Том опёрся на дверь, а Алекс сел рядом, крутя крышку от бутылки.
— Интересно куда идут мёртвые? — тихо спросил Том, устало глядя на горизонт.
— Они идут за всеми. — отозвалась Ева, открывая банку. — Но, если мы не начнём делать ошибки — не догонят. Пока.
Сет сел рядом, устало вытирая лицо.
—Кажется, я забыл, как пахнет еда.
— Это не еда. Это консервы из ада. Но сгодится.
Алекс, глядя в тишину, тихо спросил:
—А в городе… все умерли?
Никто не ответил сразу. Даже ветер, казалось, затаился. Только вороны каркнули где-то вдали.
Ева посмотрела на мальчика — долго, выжидающе.
— Те, кто мёртв, — уже не люди. А те, кто остался — станут кем-то другим. Выживут. Или не выживут. Сейчас не время для сказок, Алекс.
Тишина снова опустилась.
Они ели молча.
Консервы были солёные, невкусные, но никто не жаловался — еда была едой, а не трупами, рыщущими вокруг.
Когда банки опустели Ева посмотрела на небо. Солнце уже накренилось, дыша жаром из-под облаков.
—Один час. Не больше. Потом — едем.
— Ты о сне? — удивился Сет, потирая лицо.
—О передышке. Мозги вырубятся в самый неподходящий момент, если не дашь им сбросить обороты. Мы ещё не машины.
Том кивнул, осторожно поднимаясь.
—Я не лягу. Подежурю.
Он достал бинокль из рюкзака, зацепил его на шею, проверил пистолет, вытер о штанину прицел, присел на капот джипа.
— С северной стороны открытый обзор. Если кто-то шевельнётся — увижу.
— Не геройствуй, Том. Один не тащи. Просто свистни, если что,—бросила Ева и устроилась в полицейском седане, глаза прикрыты, рука на кобуре.
Сет уложил трёхлетнего Алекса на заднее сиденье, накрыл курткой — ребёнок уснул, свернувшись калачиком, тихо посапывая. Сам он опустил переднее сиденье и задремал полулёжа.
Мир вокруг словно на минуту затаился. Только ветер шелестел по высокой траве, да где-то каркнула ворона.
Том вглядывался в горизонт.
Он не заметил, как сжал рукоять пистолета чуть крепче, чем нужно.
На всякий случай.
Прошёл почти час.
Том напрягся. Через линзы бинокля он заметил движение из-за поворота — медленное, не дерганое.
Люди. Около пятнадцати.
Мужчины, женщины, дети.
Некоторые шли, спотыкаясь. Другие — с рюкзаками. Один с охотничьим ружьём на плече.
Группа держалась вместе. Это не были ожившие. Их шаг был уверенный, цепкий. Не такие, как беженцы. Не напуганные. Такие, которые знают, чего хотят.
Том выругался сквозь зубы.
Потом вспомнил слова Евы, сказанные ещё вначале эпидемии.
"Запомни, Том. Мёртвые — предсказуемы. А живые — они хитрые, голодные и хуже любой заразы."
И всё же у Тома внутри что-то кольнуло.
Он слез с капота, подошёл к седану и тихо постучал по крыше.
Ева открыла глаза мгновенно. Без паники. Взгляд — острый.
— Люди, пятнадцать. Есть дети. Один с оружием. Идут прямо сюда.
Она поднялась, подошла ближе, вытащила бинокль.
Молчание длилось, пока она смотрела.
Потом тихо сказала:
— Живые — хуже мёртвых. У мёртвых нет намерений. А у этих могут быть.
Сет подошёл, взглянул через плечо:
— Но там же дети… Один совсем маленький…
— Мы тоже с ребёнком, Сет. — Ева бросила взгляд на заднее стекло седана, где Алекс всё ещё спал, не зная, что мир вокруг — ад. — Их пятнадцать. Если хоть двое из них решат, что еда — это мы, или машины — это их билет… всё. Не будем играть в героев. Мы не помогаем. Мы уходим.
Том кивнул. Он не спорил. Он знал: если Ева говорит «уходим», значит, уже слишком поздно для «подождём».
Они молча забрались в машины.
Полицейский седан Евы завёлся с глухим рыком, будто и он понимал: тянуть нельзя.
Сет с Томом и Алексом в джипе — следом.
Колонна свернула с площадки и ушла прочь, вглубь дороги.
На заднем сиденье Алекс пошевелился, пробормотал что-то детское, непонятное, и снова уткнулся в плед.
Пальмонт был дальше по шоссе. Никакой гарантии, что он жив.
Ева вглядывалась в дорогу, пальцы сжимали руль. Только Том и Алекс ещё напоминали ей, что она жива. Все остальные — просто имена, голоса, груз. С остальными — стена.
И всё чаще ей казалось:
Стены выживают. Люди — нет.
А в зеркале заднего вида пыльное поле пустело. И на фоне заката медленно отдалялась группа.
Глава 27. В Пальмонте теперь ветер пишет имена
Дорога, ведущая к Пальмонту, с каждой милей становилась тяжелее — не по асфальту, по памяти. Они ехали медленно.