Слева и справа стояли машины.Брошенные. Открытые.
Сломанные. Некоторые — с детскими креслами внутри. У одной из машин был капот приоткрыт, изнутри торчали обрывки проводов, будто сердце кому-то вырвали, а тело бросили.Полицейский седан Евы шёл первым. Она смотрела через лобовое стекло и ощущала, как сердце в груди сжимается.
Открыла рацию, голос был сухим, но внутри дрожало:
—Это... это машина Сэма и Лолы. Jeep Compass, с вмятиной на двери. У них было двое детей — девочка и малыш. Я помогала Лоле при родах… — она запнулась. — Наверное, пытались уехать...
Молчание в рации.
Они проехали ещё чуть дальше.
Впереди — старый серый пикап, припаркованный криво, как будто водителя что-то заставило бросить его посреди дороги.—Это пикап Винсента и Мари. Пожилые. Он — диабетик, она — с артритом. Я возила им лекарства год назад… Не знаю, как они вообще успели уйти. Или… попытались.
Пауза. Рядом — разбитая красная Тойота с детским рюкзачком на сиденье.
Ева замедлила ход, всматриваясь.
—Клара Дженсен. Молодая мать. Часто водила дочь ко мне на осмотр. Машина цела… дверь открыта. Бежали в спешке. Видно — бросали всё.
Сет молчал.
Том сказал глухо:
— Чёрт. Мы знали этих людей. Это всё…— он не закончил.
Ева повела машину дальше, руки сжаты на руле так, что побелели пальцы.
— Я знала их всех, Том. Почти всех. Через мои руки прошли их дети, их родители, они сами. Я зашивала, лечила, слушала… и вот теперь. Теперь это просто... список потерянных. Машины. Обломки.
В рации — короткий сигнал.
— Ева, что дальше?— спросил Том. Голос напряжённый, тихий.
Она долго молчала. Потом медленно выдохнула:
—Город мёртв. Как и все, что были до него. Но, чёрт возьми, лишь бы Ник был жив…
И вдруг — вспышка в памяти.
Они тогда стояли на кухне. Ник жарил тосты, а Ева сидела на подоконнике, босая, с чашкой кофе. У него был грязный фартук, и он напевал какую-то ерунду под нос.
— Ты когда последний раз спал, как человек? — спросила она, качая ногой.
— Когда ты в последний раз улыбалась, как человек? — парировал он, обернувшись с деревянной лопаткой в руках.
Смешной. Тёплый. Живой.
Такой… простой.
Он подошёл, поцеловал её в висок, сказал:
— Если мир рухнет — я всё равно найду тебя. Даже если придётся копать сквозь весь ад.
Она тогда только фыркнула. Слишком устала, чтобы поверить в романтику.
— Если ты всё-таки жив, Ник, — прошептала она, не включая рацию.
— Чёрт, лучше будь жив. Я прошла весь этот ад, чтобы быть с тобой.
Город был впереди. Слишком знакомый. Слишком пустой.
Гудок Сета резко вспорол воздух. Ева дёрнулась, вынырнув из прошлого, стиснула руль.
Рация затрещала:
— Ева, я глянул в бинокль. Спереди машина. Окружена мёртвыми. Их около десяти, — голос Тома был напряжённым. — Шатаются вокруг, трое уже карабкаются на капот. Стекло треснуто. Кто-то, может, ещё жив внутри. Как ты говорила — как тогда с фермерами. Помнишь?
Пауза.
Минутная. Молчание было громче слов.
Потом — голос Евы, чёткий, режущий:
— Помню. Живые — не всегда счастливчики, Том. Иногда — просто очередные жертвы в очереди. Но мы должны проверить.
Щелчок рации.
Они подъехали ближе. Ева открыла дверь седана, вышла.
Ветер тянул запах гнили с дороги.
— План такой. Том — ты пистолет берёшь и остаёшься чуть в стороне, прикрываешь. Мы с Сетом — ближний бой. Я с ножом, он с топором. Я отвлеку их сиреной, пока они разворачиваются, мы работаем быстро. Вопросы есть?
— Никаких, — бросил Сет, сжимая топор.
— Ждём сигнала, — добавил Том.
Ева кивнула. Лицо — камень. Глаза — сталь.
Нажала кнопку на панели.
Сирена взвыла, будто рассекла само небо. Мёртвые дёрнулись, затряслись, начали разворачиваться, отвлекаясь от машины.
— Пошли.
Они пошли через дорогу, как по минному полю.
Первого Ева встретила у капота.
Мужчина, в рваной одежде, с окровавленным ртом.
Саймон Хейл. Электрик. Как-то его ударило током, лечила ожоги. Теперь — гнилое лицо, перекошенное.
Она ударила в висок ножом резко, без лишних сантиментов.
— Минус один, — пробормотала. — Прости, Саймон. Долго держался.
Сет рубанул следующего — в шею, наполовину. Мертвец завалился.
Кровь потекла чёрной жижей. Ева бросилась дальше.
Женщина — Эмма Брукс. Пожилая. Артрит. Лечила её два года. Делала ей уколы. Она приносила печенье на Рождество.
Теперь — мёртвая с выдранной щекой, глаза мутные.
— Ты мне когда-то говорила: “Доктор, вы у меня как семья.” А теперь — прости, Эмма. Семья умерла.
Шаг. Разворот. Удар. Мозг брызнул на стекло капота. Она не дрогнула.
Сет дышал тяжело, отмахиваясь, уже весь в крови.