ХОЛОДНОЕ ДУЛО РУЖЬЯ УПЕРЛОСЬ ЕЙ ПРЯМО В ВИСОК.
— Ни с места! – голос, резкий, напряженный до предела. — Руки от оружия! Медленно!
Ева замерла. Каждой клеткой чувствуя смертельный холод металла на коже. Ее взгляд, медленно поднимаясь по стволу, скользнул по рукам, держащим оружие – сильным, но дрожащим от адреналина. Выше – грязная куртка. Выше – знакомое, осунувшееся, но родное лицо Джины. Ее ассистентка. Ее правая рука в госпитале. Но в глазах Джины не было узнавания – только дикий страх и решимость защищать то, что за спиной. Лицо Евы было слишком изуродовано грязью и кровью, чтобы его узнать сразу.
Ева медленно, с преувеличенной четкостью, отвела левую руку от ножа. Правую – от пистолета. Подняла обе ладони вверх, демонстрируя отсутствие угрозы. Голос ее, когда она заговорила, был низким, хриплым, но абсолютно спокойным, как будто ружье у виска – мелкая неприятность:
— Ты чего, идиотка? — Она смотрела прямо в испуганные глаза Джины. — Не видишь, кого берешь на мушку? Свою начальницу, что ли?
Джина прищурилась, всматриваясь сквозь слой грязи и запекшейся черной жижи. Глаза... Голос... Эта ледяная, бесстрашная манера...
— Миссис... Миссис Беннетт? – голос ее дрогнул, ружье чуть опустилось. — Это... вы?
Сзади, из полумрака приемной, раздался голос, который Ева слышала во сне и наяву, голос, который она боялась никогда больше не услышать:
— Ева? Дорогая?..
Ник. Он выступил из-за угла стойки регистратуры. Его лицо было бледным, изможденным, с глубокими тенями под глазами, но живым. Невероятно живым. Он увидел ее – окровавленную, дикую, с пистолетом за поясом и ножом на бедре, стоящую на коленях под ружьем Джины.
— Джина, опусти ружье! Боже, это она! – крикнул Ник, его голос сорвался.
Ева не помнила, как встала. Она просто рванулась к нему, забыв про ружье, про грязь, про все. Ник бросился навстречу. Они схватились в объятиях посреди апокалиптического хаоса, как два корабля, нашедших друг друга в шторме. Ева вцепилась в его спину, чувствуя под пальцами реальность его тела, слыша его сердцебиение. Она не плакала. Она просто держала его, крепко, почти до хруста костей, зарываясь лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах, смешанный с пылью и потом.
— Жив... — выдохнула она одно слово, полное невероятного облегчения и накопленной ярости ко всему миру.
— Жив, дорогая, жив, — бормотал Ник, гладя ее спутанные, грязные волосы, сам не веря в это чудо. — Боже, как ты...
Их разъединил стон Сета, с трудом поднимавшегося с пола. Шарлот осторожно вошла в приемную, все еще держа пистолет наготове, но опустив его. Ник увидел Тома, опирающегося на костыль в дверном проеме, и Алекса, выглядывающего из-за отца.
— Том! Алекс! Вы целы! – в его голосе прорвалась настоящая радость.
Пока Ник обнимал Тома и племянника, Ева окинула взглядом помещение. За стойкой регистратуры, в углу, под охраной еще одного мужчины с обрезком трубы, жались человек семь-восемь – знакомые лица. Повариха Рита, санитар Альберт, пожилой пациент мистер Эддерсон, которого она оперировала месяц назад... Выжившие. Изможденные, испуганные, но живые.
— Что случилось? Как вы тут? – спросила Ева, обращаясь к Джине, которая все еще виновато переминалась с ноги на ногу, опустив ружье.
— Когда люди перестали идти сюда за помощью... когда начался настоящий ад, — заговорила Джина быстро, — тут осталась небольшая группа. Мы сотрудники, и больные... Стены крепче, запасы в подсобке... Думали пересидеть. — Она кивнула на Ника: — Я вернулась за ним... в ваш дом. Когда свет отрубили, а крематорий встал... Она сглотнула, глядя в пол. — Тех, кто умирал... мы запирали в те палаты, откуда пришли вы. Чтобы... чтобы они не встали среди нас. А сегодня... услышали дикий шум из-за той двери. Стук, выстрелы, крики... Мы подумали... испугались, что они прорвались. Или бандиты.
Ева слушала, ее острый взгляд «отмеривал» выживших: девять человек. Плюс Ник. Плюс их пятеро. Четырнадцать ртов. Четырнадцать пар глаз, полных надежды и страха. Знакомые лица – те, кого она лечила, с кем работала. Плюс двенадцать человек в участке. Теперь – обуза? Или ресурс?
Она подошла к Джине. Ассистенка съежилась, ожидая гнева за ружье у виска. Но Ева просто положила грязную, окровавленную руку ей на плечо. Жест был тяжелым, не нежным. Но значимым.
— Спасибо, Джина, — проговорила Ева, глядя ей прямо в глаза. Голос был низким, хриплым, но в нем не было ни цинизма, ни сарказма. Только сжатая, как пружина, искренность. — Что помогла Нику. Что привела его сюда. Что держала эту дыру. Она сжала плечо Джины чуть сильнее. — Ты молодец.
Джина расплакалась. Тихими, сдержанными рыданиями. От страха, от облегчения, от признания, которого она не ожидала.