— ...двести тридцать пять, двести тридцать шесть...
Камила записала. Рита нахмурилась, заглянула вглубь ящика, вытащила еще одну банку, спрятанную под упаковочной стружкой.
— Стоп. Двести тридцать семь, Камила. Не двести тридцать шесть. Пересчитай этот ящик еще раз. Сама. Вслух.
Голос Риты не терпел возражений. Она знала: ошибка на одну банку сегодня – это голодный обморок или бунт завтра. Ее глаза сканировали не только банки, но и Камилу, оценивая, не дрогнет ли рука библиотекарши под давлением этой новой, страшной арифметики. Пять банок фасоли на человека в неделю... если порции урезать еще... но дети... – эти мысли неотступно крутились у нее в голове, пока она диктовала цифры.
Тишину нарушал только монотонный счет Камилы (...сто двадцать... сто двадцать один...), скрежет маркера по крышкам (Рита помечала пересчитанные ящики жирным крестом), глухой перезвон банок и далекий, но навязчивый стук лопат со двора, где копали могилы. Запах варева с кухни (скудная похлебка на бульоне из пары костей и сушеных овощей) казался одновременно обнадеживающим и издевательским на фоне строгих цифр дефицита. Стопка пустых банок из-под уже учтенных консервов (Вторичное использование! Скоро понадобятся под рассаду или ловушки! – мысленно отмечала Рита) росла в углу, блестя тускло в луче фонарика. На столе рядом с блокнотом Камилы стоял полупустой стакан воды – роскошь, позволенная только потому, что считать и записывать нужно было ясно. Даже каждая капля была на счету.
Камила, пересчитывая в третий раз, поймала себя на том, что автоматически ищет каталожный шифр на банке с фасолью. Она сжала губы, чувствуя глупую слезу подступающую к глазам.
— Двести тридцать семь... просто двести тридцать семь... – прошептала она, впиваясь ногтями в мягкую обложку блокнота.
Это были не книги. Это был сухой остаток их будущего, и Рита требовала, чтобы он был подсчитан с безупречной точностью библиотечного каталога в мире, где библиотеки сгорели первыми. Каждая цифра в блокноте была маленькой победой над хаосом и голодом, добытой в душной подсобке под неусыпным взглядом Риты, превратившейся из кухарки в главного бухгалтера Апокалипсиса.
Холодный, серый свет падал на заваленный мусором задний двор. Воздух был резким, пропитанным запахом влажной земли, ржавчины и... чем-то сладковато-тяжелым. Балт стоял, опершись на лопату, как монумент усталости. Его полицейский жилет (теперь грязный и порванный) висел мешком, не добавляя авторитета. Взгляд был устремлен куда-то за забор, в сторону въезда в город, где зиял котлован бывшей мечты мэра. Известь. Горы извести. Хоть что-то простое... Засыпал и забыл. Мысли путались, увязая в трясине вчерашних потерь и сегодняшней грязной работы.
Рабочий класс – так мысленно окрестила их Ева, и ярлык прилип. Пятеро под его ненавязчивым надзором:
Молодой парень (Майлз): Лицо, обмазанное грязью и чем-то еще, не скрывало юности – ему вряд ли было больше двадцати. Но он работал с отчаянной, почти звериной яростью. Его лопата вгрызалась в землю у забора с такой силой, что искры летели от камней. Он не смотрел на завернутые в грязный брезент свертки, которые таскали другие. Его взгляд был прикован к яме, которую он копал, как будто в ней – спасение от кошмара.
Крепкий мужчина лет сорока (Хэнк): Бывший механик. Тащил очередной тюк землистого груза к яме. Дышал ртом, тяжело. Лицо было каменным, но мускулы на челюсти играли. Он старался не дышать носом. Каждый раз, когда брезент провисал, обнажая контур руки или ступни, он резко отворачивался, бледнея. Его лопата ударяла о землю глухо, методично.
Худощавый, нервный мужчина (Эллиот): Постоянно поправлял очки, сползающие с носа. Его движения были резкими, порывистыми. Он то брался за лопату, то метался, помогая другим переносить свертки, то замирал, сжимая рукоять до побеления костяшек, глядя на растущую груду у забора.
— Пять тысяч... как пять тысяч... – бормотал он под нос, словно пытаясь осмыслить масштаб катастрофы через призму этой жалкой ямы. — Мы все сюда войдем...
Бывший дворник (Джо): Самый старший. Работал медленно, но с пугающей, похоронной аккуратностью. Он не копал, а обустраивал последнее пристанище, старательно выравнивая стенки ямы, счищая комья земли. Его лицо было бесстрастным, будто он хоронил не людей, а мусор. Возможно, так оно и было в его новой реальности. Его резиновые сапоги хлюпали по грязи.
Лора: Единственная женщина в классе. Сильная, коренастая. Несла свою ношу – конец тяжелого свертка – молча, с мрачной решимостью. Земля налипала на ее сапоги. Она не плакала, не отворачивалась. Ее каменное лицо выражало только усталость и концентрацию на задаче. Выжить. Выполнить. Закопать.