Она не смогла. Сжав зубы, чтобы не завыть снова, она резко опустила руку с ножом. Отвернулась. Не глядя на остальных, протянула нож назад, в их сторону. Голос был чужим, плоским, как доска:
— Сделайте… кто-нибудь. Я… не могу.
Они переглянулись. Мгновение тягостного молчания. Альберт сделал шаг вперед, но Джина была быстрее. Она молча взяла нож из дрожащей руки Евы. Ее лицо было каменным, но в глазах стояли слезы. Она встала над Ником, встала так, чтобы закрыть его от Евы… и занесла нож.
Ева сидела, отвернувшись, сжавшись в комок. Она видела только пыльную землю под коленями. И тогда она услышала. Короткий, влажный, отвратительный звук. Хруст ломающейся кости, прорывающийся сквозь мягкие ткани. Звук окончательного конца.
Ярость.
Она не думала. Не чувствовала. Тысячи взрывов содрагали ее изнутри, выжигая все остальное – горе, боль, отчаяние. Чистая, первобытная, уничтожающая ярость. Она вскочила как ужаленная. Ее глаза, секунду назад пустые, загорелись безумным огнем. Она метнулась к Сету, стоявшему ближе всех. Ее рука молнией выхватила топор, висевший у него на поясе. Сет даже не успел среагировать.
И прежде чем кто-либо понял, что происходит, Ева уже мчалась. Она неслась обратно. Туда, откуда они только что чудом вырвались. Туда, где царил Свежий Ад. С топором в руке и безумием в глазах.
Ева подбежала к административке. Не шагом – ударом. Пинком сапога она выбила полуразрушенную дверь с петель. Дерево треснуло, щепки полетели. Внутри, над растерзанным телом Михаэля, копошились несколько оживших. Они услышали грохот, почуяли живое тепло. Головы в рваных касках повернулись на скрип шеи. Стеклянные глаза уставились. Морды, перепачканные кровью и грязью, зашипели. Когтистые руки потянулись.
Она не ждала. Бросилась вперед. Топор в ее руке взметнулся, сверкнув в тусклом свете, обрушился на ближайший череп. Хруст! Кровь и мозги брызнули на ее плащ. Второй мертвец – удар в шею, почти отсекая голову. Третий – топор глубоко вошел в ключицу. Четвертый, пятый… Она не считала. Она рубила. Методично, яростно, с какой-то ледяной, нечеловеческой точностью. Кровь хлестала на нее фонтанами, темно-алая на серо-белом известковом налете плаща, на лице, на руках. Она была похожа на демона возмездия, вышедшего из самых глубин шахтного ада.
За ее спиной послышались шаги, выстрелы. Джина, Сет, Альберт и Том ворвались следом. Их автоматы и дробовики довершили начатое. Когда последний оживший рухнул, Сет, тяжело дыша, оглядел заваленное телами помещение.
— Черт… Их тут, считай, сотня набежала…
Ева не слушала. Она шагнула к тому, что осталось от Михаэля. Его лицо было порвано в клочья, один глаз вытек. Рука висела неестественно, огромный клок плоти оторван. Ноги были искусаны до костей в нескольких местах. Он лежал в луже собственной крови, дышал хрипло, пузырями. Живой. На мгновение его уцелевший глаз сфокусировался на ней. В нем не было осознания, только животный страх и предсмертная агония.
— Альберт! – ее голос прозвучал как удар хлыста, резко и холодно. — Цепь. На входе в штольню валялась.
Альберт кивнул, не задавая вопросов, и выскочил наружу. Через минуту он вернулся, волоча тяжелую, ржавую шахтерскую цепь. Ева взяла ее. Без тени сомнения, без дрожи в руках, она накинула петлю на пояс Михаэля, туго затянула. Другой конец с лязгом обернула вокруг массивной опорной колонны у входа, защелкнув карабин. Михаэль слабо застонал, пытаясь дернуться. Цепь зловеще брякнула.
Он уставился на нее своим единственным мутным глазом. В нем был немой вопрос, мольба, проклятие – все смешалось.
Ева наклонилась, ее лицо, забрызганное чужой кровью, было непроницаемо.
— А ты не сдохнешь, – прошипела она так тихо, что услышал только он. — Я не убью тебя дважды. Будешь тут сидеть на цепи. Пока дикие звери не придут. Пока крысы не обглодают. Пока солнце не высушит твои кости.
Она выпрямилась.
— Когда будут убирать этот вонючий мусор, – она кивнула на груды тел, – этого не трогать. Он – мой.
Она резко повернулась.
— За мной. Похороним Ника.
Они вырыли могилу под одинокой, пыльной березой на краю карьера, недалеко от ворот шахты. Земля была твердой, каменистой. Работали молча. Положили Ника, завернутого в плащ-палатку Сета. Ева стояла на коленях у края могилы. Не плакала. Не говорила. Просто смотрела в темную яму, где лежало все, что было ей дорого. Ее лицо было маской из засохшей крови, грязи и непрожитых слез.
— Ева… – осторожно начал Том, закончив засыпать могилу. — Нам пора…
— Я больше не Ева, – перебила она его, не поднимая головы.
Голос был глухим, лишенным прежней силы, но в нем звенела сталь. Она подняла глаза. В них горел холодный, нечеловеческий огонь.