— В память о Нике… С этого момента я – Нева. Ник Ева. Нева.
Они переглянулись. Слово повисло в воздухе, странное и жуткое, как предзнаменование.
— Берёте грузовик, – приказала она, вставая. Голос окреп, стал как обтесанный лед. — Едете все домой. Лора уже собрала тех, кого нужно утилизировать. Везите известь.
— А ты… Ева? – спросил Том.
Она повернулась к нему медленно. Взгляд был таким, что он невольно отступил на шаг.
— Ты тупой, что ли? Я – Нева. Еще раз хоть кто-то назовет меня Евой… – ее рука легла на рукоять пистолета за поясом, – …я вышибу ему мозги через ухо. Ева умерла. Здесь. Вместе с Ником.
— Хорошо… – тихо, почти шепотом, сказал Том. — Нева… ты едешь с нами?
— Я приеду позже.
Они не стали спорить. Не задавали вопросов. Джина бросила на нее последний взгляд – полный боли, страха и какого-то смутного ужаса перед тем, во что превратилась их лидер. Потом они повернулись. Альберт, Сет, Том, Джина – молча пошли к грузовику. Двигатель заурчал. Грузовик тронулся, поднимая облако белой пыли, и медленно скрылся за воротами шахты.
Нева стояла неподвижно. У свежей могилы. Недалеко прикованный, умирающий в муках предатель. В окружении сотни, растерзанных ею, тел. В тишине, нарушаемой только хрипами Михаэля и далеким, навязчивым жужжанием мух.
Она осталась. Одна. Чтобы оплакать свое горе. Или чтобы сродниться с адом, который его породил. Теперь она была частью этого места. Нева. Последнее дитя Свежего Ада.
Когда над госпиталем, который они называли домом, опустились густые, угольные сумерки, Том, нервно прохаживавшийся у тяжелых ворот, услышал знакомый, хриплый рев двигателя. Сердце екнуло. Он бросился к механизму, изо всех сил начал вращать рукоять. Ворота с скрипом распахнулись.
Джип Евы – нет, Невы – въехал внутрь, покрытый свежим слоем пыли и темными, засохшими брызгами. Машина резко остановилась. Дверь открылась. Нева вышла. Не оглядываясь, не глядя на Тома или других, уже выглядывающих из окон, она направилась к главному входу. Ее шаги были ровными, твердыми, но в них не было жизни, только тяжелая поступь автомата. Плащ, все еще красный и бурый от запекшейся крови Михаэля и оживших, колыхался за ней, как знамя смерти.
Она прошла через пустой, холодный холл. Взгляды Джины, выглянувшей из кухни, Альберта, замершего у двери склада, Сета, наблюдающего сверху по лестнице – все скользили по ней, полные тревоги, жалости, непонимания. Но никто не осмелился окликнуть. Молчание висело тяжелым саваном.
Том, заперев ворота, бросился следом. Он влетел в холл, но коридор, ведущий к ее кабинету, был уже пуст. Дверь в конце захлопнулась. Он подбежал, поднял руку, постучал. Стук прозвучал гулко в тишине.
— Ев... – голос его сорвался. Он поправился. — Нева? Ты как?
Ответа не было. Только гулкая тишина из-за двери. Он постучал еще раз, настойчивее.
— Нева?
Ни звука. Том опустил руку. Постоял секунду, тяжело вздохнул.
— Ну... хоть вернулась. Живой... – пробормотал он себе под нос и медленно пошел прочь.
Он понимал ее молчание, эту глухую стену горя, лучше других. Он тоже потерял самое дорогое. Его жена... исчезла в первые дни. И эта неизвестность – жива ли, мучается ли, стала ли одной из них – грызла его куда мучительнее, чем уверенность в смерти. Хотя сейчас... он почти завидовал Неве в ее жестокой определенности.
Кабинет Невы.
Она щелкнула замком. Мир сузился до этих четырех стен. До знакомых теней, до запаха пыли и старой бумаги. И до его отсутствия, которое било по нервам громче любого крика.
Нева подошла к шкафу. Движения были резкими, механическими. Она достала бутылку виски и стакан. Бросила это на стол. Упала в кресло. Налила до краев. Подняла стакан – не чокаясь, не произнося тост. Залпом. Огненная волна ударила в пустой желудок, прожгла горло, добралась до мозга, пытаясь выжечь хоть часть боли, хоть на мгновение. Не выжгла.
Ее взгляд упал на фотографию в простой рамке на столе. Они с Ником. Смеются. Солнце. Море. Пляж. Она вцепилась в стакан, костяшки пальцев побелели. Вся их совместная жизнь – борьба, надежды, редкие моменты покоя, тепло его руки, его глупые шутки – пронеслась перед глазами калейдоскопом ярких, режущих осколков. Еще стакан. Залпом. Теперь огонь расплывался горячей волной по телу, но боль в груди лишь сжималась туже, холоднее.
Она провела мутнеющим взглядом по кабинету. Везде он. Везде его следы – на диване, на окне, его потертая куртка, забытая на вешалке. Его смех, его запах, его объятья...
— Проклятье!
БАМ! Ее кулак со всей силы обрушился на стол. Стакан подпрыгнул, бутылка закачалась. Утренний листок. Тот самый, с ее аккуратным почерком: