— Алатарцев, я тебе сухариков черных насушу, ты ж чернушку любишь!
— Нам по пятерке дадут, а бурмистру — червончик.
— Лагерный юмор, — мрачно оборвал Виктор. Ему, словно во время автокатастрофы, упорно казалось: нет, произошло это не с ним, а с кем-то, но вот где он сейчас находится? И что же на самом деле с ним?
— Красиво горит, стерва, — сказал Мотовилов.
— У нас вот так же, в шестьдесят девятом...
Постнов над чем-то размышлял, раздраженно перебил:
— Да погоди ты, шестерка, опять зашестерил! Вить, откуда пошло-то?
— Вроде от щита, — отвечал мастер. — Там ярче полыхало.
— Все ж отключено. Искра с электрощита не могла упасть.
Левый угол. Сваривали как раз левый крюк пены. Нагрелся не только толстый стальной прут, за который водилами тянут буровую, но и обшивка борта саней.
И так же, как выплеснул флягу воды, мастер широким веером плесканул из ведра грязный керосин, в котором промывали шестерни:
— A-а, гори оно огнем!
Минут через пять отчаянным голосом он закричал:
— Кто говорил, что смотрели?! После сварки! Кто?!
Голос пропал.
— Ну, смотрели, не отказываемся.
— А за обшивкой смотрели? В балке! Смотрели?! Я спрашиваю!
— Да я паклю обтирочную всю перетряхнул! — закричал в ответ Владимир Орлов. Он любил покричать на руководство и гордился, когда это удавалось.
— Ты, мастер, не того, — опять этот зануда Бирюков. — Ты, мастер, сильно не тяни, мы, конечно, не такие ученые, вот тебя к нам для науки и приставили. А тебя при сварке не было, лапти готовые, не жалаете примерить?
— Всем тогда плети, чего уж, — ответил ему Ала- тарцев.
Буровая догорала. Обвалились брусья и доски обшивки, черные, сплошной уголь, похожий на автомобильный протектор; дотла выгорел деревянный пол пены. Щит с пусковой установкой, контрольно-измерительные приборы просто исчезли, их будто никогда и не было. Корежились шланги гидравлических насосов, на глазах изгибались, потрескивая, трубы... И тут, в наступающей тишине, в ночном морозном воздухе послышался рокот мотора.
Лунев обернулся к засветившемуся от фар лесу. Трактор почему-то вызвал у него испуг.
— Генка вернулся!
Приехавший с керновыми ящиками Гена Заливако выскочил из кабины па гусеницу, ахнул, подхватился было — и резко затормозил себя, видя безучастные позы ребят.
— Не может бы-ы-ыть!
— В нашей жизни все может быть. Все! — отрезал Постнов.
— Премию на всех или пополам — бурмастеру и бригадиру?
И вдруг кто-то захохотал. Смех подхватили. Бригада хохотала, не в силах остановиться.
...Через полтора часа вышка догорела вчистую. Буровой не стало.
— Попробуй теперь докажи, что огнетушители при сорока градусах только шипят, — подумал вслух Мотовилов. Хороший огнетушитель был дефицитом в этих местах, пенные же отказывали при сильном морозе.
— Радировать надо, — сказал мастер, доставая кобуру с «Каратом».
— Погоди, — остановил его Постнов. — Утро вечера мудренее.
«На что он надеется? На что тут еще можно надеяться?!» — раздумывал Лунев и медлил с рацией, пока наконец вообще не отложил ее в сторону. Но то, что у бригадира есть, кажется, какая-то надежда, приободрило его. Они вернулись в уцелевший спальный балок и теперь сидели за длинным столом на козлах. За этим столом обедали, играли в домино, расписывались в ведомости, проводили собрания, стояла на нем иногда и выпивка — этот стол был центром жизни бригады. Постнов спросил, были ли в жизни Лунева пожары. Нет, пожаров у него пока не было, ну, видел, дом тушили...
— А у меня были. Помню, профтехучилище горело. Страшное дело. Да-а. Один заикой стал, как увидел, что мы с третьего этажа в снег сигаем в чем спали. Из окон языки огня аж на крышу, метров на шесть. Бездымно горело! — дерево старое, просушенное.
Поджег кто-то, — сказал из темноты голос Алатарцева.
— Наверно. Да не нашли виновника. Перед нами тогда вопрос так стоял: прыгнешь — может, расшибешься, может, жив останешься. Прыгнул — и живу вот.
Постнов мало рассказывал бригаде о себе, так уж устроен был, а если рассказывал, то шутливо, и не понять, быль или выдумка. Лунев догадывался, что несвойственная бригадиру разговорчивость появилась неспроста, Эдик или отвлекает от тягостных мыслей, или, рассказывая, обдумывает какой-то план. Рабочие в ответ принялись рассказывать свое — пережитое, виденное, слышанное, преувеличенное. «Погоди, утро вечера мудренее... Прыгнешь — может, расшибешься, может, жив останешься... Прыгнул и живу вот», — Лунев никак не мог отделаться от этих слов: может, бригадир на что-то намекает ему?