— Кэрри, — задыхаясь, говорит Фрида, — Может, тебе хватит? — она смотрит на большие пакеты с одеждой, и устало опускает плечи.
— Это всё тебе, к слову, — промурлыкала Кэрри, поправляя розовый берет. Она выглядела, как стереотипная, но безумно привлекательная француженка: слегка растрепанные волосы, полосатое платье, яркие туфли и перчатки, красная помада, которая придавала ей шарма и румяные, обветренные щеки. Фрида же выглядела неуклюже даже в изысканной одежде: широкие плечи превратят любую её одежду в свисающие с них тряпки, на фоне бледной кожи, обычно, было заметно только что-то грязное, широкие бедра портили любое платье. Грубые и угловатые черты лица, костлявое тело ставили крест на нормальной, открытой одежде, которую Кэрри называла «одеждой для настоящих леди». Фрида чувствовала себя не в своей тарелке в этом свете и радости. Ей присущ холод и тьма.
Едва заставив Фриду хотя бы примерить что-то из того, что она выбрала, Кэрри взглянула на небольшой магазинчик с какой-то завистью и надменностью. Она была бы не против сбежать из Асгарда, чтобы заправлять таким. Сменить имя и фамилию. Просто улететь кричащим буревестником куда-нибудь, где нет всего того золота и той роскоши, что так приелись, так душат её в Асгарде. Она касается кончиками пальцев вельветового пиджака, который является частью делового костюма, и резко оборачивается, когда её зовет сестра:
— Я всё, — блондинка выходит из-за шторы, поправляя рукава белого, воздушного платья с длинными рукавами и юбкой в пол. Аккуратное и легкое, оно словно сглаживало все углы её тела — мускулистые плечи, спину, руки и ноги делало женственней. Она выглядела нежной, хрупкой девушкой, кроткой и вовсе не той, кто через несколько лет сядет на трон Асгарда.
— Ты просто… выглядишь, словно мамины любимые цветы.
— Могла придумать что-то ещё более глупое? — Фрида поворачивается лицом к зеркалу и поправляет слегка отросшие волосы, взъерошивая их кончиками пальцев.
— Нет, серьезно. Папа описывает их как что-то, отражающее юность и чистоту, которую не смоют из человека и тысячи…
— Я не человек, — внезапно холодно бросает Фрида, стискивая челюсть, — Заруби себе на носу, Кэрри, во мне нет ничего человеческого. Я — чертов монстр. Смирилась уже. Хватит меня переубеждать.
— Мы все слишком просты, чтобы описать кого-то словом «человек». Считаешь себя монстром? Тебе комфортно? Считай. Но готовься к тому, что всегда будет тот, кто считает иначе. Тебя будут превозносить и охранять через десяток-другой лет. Ты — будущая королева. Асы не видят в тебе монстра.
— Тебе так кажется, — она опускает глаза, расстегивает платье и по щелчку пальцев переодевается в привычную себе одежду. Вздыхая, девушка выходит прочь из магазина, хлопая дверью. Кэрри осторожно поднимает белое платье и смотрит на него спокойно, но словно с осколком битого стекла в груди — с горечью и скованностью где-то внутри. Уже сегодня вечером они будут дома, и Кэрри надеется, что Фрида, впервые за долгое время, почувствует себя хорошо.
***
Недовольно бурча в ответ на любые слова, что доносились из-за двери, Фрида лежит на кровати и выгоняет из своей комнаты всех, кроме мамы с папой. Она устала, не на шутку устала от того, что всё вокруг напоминает ей о своей крови, о тех нравах, что перемешались в ней так беспощадно и странно, и так покладисто и осторожно сложились в её сестре. Это словно какая-то усмешка от судьбы — некрасивая, несвободная, нелюбимая, несчастливая, в противовес самому светлому из людей, что только существуют. Иногда, казалось, было слышно, как она — судьба, — раскатисто смеется её неудачам и плачет из-за радостей, но в последнее время, после того бала, кажется, она замолчала. Дальше Фрида должна двигаться сама.
Брюнетка устало ворочается на кровати, без сил и без желания спать, кряхтит и постанывает. Фрида поворачивает в её сторону голову и видит эту дурацкую маску для сна с изображением какой-то картины Ван Гога, которая нарисована и на стене слева от Кэрри. Младшая сестра любит рисовать, и зная это, себе на зло, Фрида подарила ей масляные краски — и в ту же ночь она нарисовала на стене их комнаты это злосчастное цветное мракобесие, в котором Фрида не видела ничего хорошего и интересного, но которым восхищалась Кэрри. Тяжело вздохнув, девушка отвернулась от картины и от сестры, запустив руку под подушку и попытавшись-таки провалиться в сон.
Грохот послышался где-то недалеко. Кэрри, которая, обычно, спит очень чутко, тут же подорвалась. На столе дрожали духи и статуэтки, с потолка посыпалась краска. Девушка встала с кровати и наступила ногой прямо на одну из них, громко рявкнула от боли, чем разбудила сестру:
— Кэрри, что за…
— Что-то происходит! Идем! — настороженно прокряхтела брюнетка, хватая старшую сестру за руку и выбегая из комнаты.
В глубине трясущегося дворца слышался детский плач.
— Маркус… — выжала из себя ещё не проснувшаяся Фрида, и рванула к нему, позабыв про сестру.
Маркусом Брунгильда и Тор назвали своего сына — вымученного, выстраданного, но крепкого и родного. Совсем беззащитный, он остался где-то там, далеко, и добежать до него было проблемой — камни, тяжелые, падали сверху на мраморный пол, превращая всю красоту и величие только недавно отстроенного дворца в ничто.
— Фрида, стой! — воскликнула Кэрри, пытаясь сдерживать крушение всеми силами.
Фрида не остановилась. Вскочив на трясущуюся лестницу, девушка, перескакивая несколько ступенек разом, понеслась в покои к королю и королеве, бежала на плач мальчика, который, по существу, не слишком-то и был кем-то любим и кому-то нужен, в отличие от неё и её сестры. Скорее, он был просто тем, кто освобождает её от престола, от извечных уроков этикета и тренировок в битвах на мечах. Фрида не может себе позволить лишиться такой свободы, не может лишить этот дворец его надежды и его будущего, законного и заслуженного будущего, не такого девианта и разочарования, как она. Над головой что-то прохрустело и упало у неё за спиной. Машинально, дергаясь и спеша, Фрида попыталась тяжелыми заклинаниями, которые едва помнила, сдержать потолок над собой, но раз уж этого не делала Кэрри — значит, бесполезно. И она не сможет.
Через мгновение, в глубине коридоров, эхом о стены ударился детский крик. Кэрри замешкалась, замерла и зажмурилась, пока уводила родителей подальше от дворца. Перед глазами стояла страшная картина: младенец, совсем маленький, сморщился в истерике, махал руками и ногами, а над ним, словно мясник или плача, возвышался двухметровый ледяной великан с чем-то, напоминающим топор, в руках. Он поднял орудие над головой младенца, мгновение и… Крик затихает. Стены дворца убила давящая тишина. Это как контузия, сковавшая это место, в этом времени.
Фрида застыла, когда увидела, как дрожит Маркус без половины головы. К глазам тут же подступили слезы, адская ненависть зажгла сердце, её впервые в жизни бросило в жар. Она стиснула зубы, посмотрела в красные глаза йотуна, и медленно-медленно, словно издеваясь, шагала к нему навстречу. Он смотрел на её, стоял, как вкопанный. В последний момент, не сдерживая ярость, Фрида схватила секиру дяди, и снесла голову нападавшему, громко взревев. Она не обращала внимания на то, что вокруг неё всё рушится и разбивается, что вот-вот ей на голову упадет камень с потолка, что сейчас её раздавит вместе с уже мертвым Маркусом под руинами некогда великого Асгарда, который в эту ночь пал от давних врагов.
Кэрри устало носится из стороны в сторону, цокая небольшими каблуками по кафелю одной из больниц Осло. Её руки дрожат, ноги, кажется, ходят сами собой, она их уже не контролирует, хотя она всегда контролировала всё. Её трясет. Это, к сожалению, замечает отец, как бы она ни старалась скрыть это своей умиротворенной иллюзией. Локи взмахнул рукой, развеяв сидящую рядом с ним иллюзию по воздуху, и проявив, словно старую фотографию, настоящую Кэрри.