Лучники поднимают стрелы в небо — они горят, пламя пляшет так, словно кто-то готовится к торжеству, а не к поминкам. Тетива натягивается у всех синхронно, пламя начинает дрожать, и сердце замирает у всех, кто любил ту, кто плывет сейчас в морскую пучину, ту, чье лицо омывается дикими, похожими на скалы, волнами. Зажмурив глаза, они отпускают стрелы, и огненные полосы окрашивают рассветное небо в алый. Кэрри наблюдает за ними, и падает на колени, хватаясь за отца, а Локи хватает её и прижимает к себе, прячет от всех бед, и неотрывно смотрит на то, как лезвия врезаются в гроб, что плывет по морю, и он, сгорая, превращается в звездную пыль, и устремляется вверх, какая-то её часть оседает на воде, и уносится в глубину океана, чтобы остаться там навсегда — в глазах принцессы, в которых тоже, порою, бушевал шторм. А теперь вместо них — звезды.
На поминках по асгардским традициям всегда должен быть галдеж и раздолье, реки пива и бесконечное веселье. Локи не понимал этих традиций, и, быть может, их не понимали все оставшиеся на поминки люди и асы — они молчали, лишь изредка слышались тихие всхлипы и перебрасывания фразами. Принц смотрел на это, сидя за столом и болтая белым вином в бокале, чувствуя, как легкие словно что-то рвет и мнет, не давая вздохнуть. Он чувствовал, как умирает, но не он, а его сердце, которое Элис Роджерс давным-давно сделала своим, безжалостно украв прямо из грудины. Локи понимал, что оно бьется как-то отдаленно, словно не в нем, и понимал, что вместе с Элис в эту ночь окончательно умер и он. Поставив на стол бокал, он окинул взглядом всех, кто сидел напротив — Стива и Баки склонив головы пытались засунуть хоть кусок себе в горло, сделать хоть глоток, на Ванду Максимофф, что старалась отвлечься от нагнетающей тишины, магией толкая свисающие с люстры хрустальные бусы, что звонко бились друг о друга, так и напоминая всем, кто сидит под ней, смех Элис — такой же звонкий и чистый, громкий и искренний.
Спрятав лицо под ладонями, Кэрри делает глубокий вдох, запрокидывает голову и болезненно кашляет, словно задыхаясь, и ни Локи, ни Тора, ни Виктора это не заботит — погрязшие в смертельно тихом зале, они были бы не против того, чтобы кто-то хоть слово проронил, что-то сказал, засмеялся или закашлял. Девушка складывается и кашляет себе в колени, и когда наконец делает вздох, то извиняется за то, что нарушила тишину, не замечая, что все умоляюще смотрят на неё: «скажи что-нибудь, пока мы все не сошли с ума от несправедливости и боли, что рвет наши души именно сейчас».
На улице вновь завыли ветра и закаркали неугомонные вороны, и началось то как-то резко, громко, хотя, обычно, буря собирается долго, ближе к утру, как это было в день её смерти. Локи поднял голову и взглянул на окно — огромные хлопья снега летели на ветру, как звездная пыль устремлялась в небо сегодня ночью. Украшая алый рассвет, что будто кровь окутывал дворец. Тор приподнялся, вместе с ним и другие гости, которых тут же начала успокаивать Брунгильда, и надо признать, не помогало. Двери распахнулись, и вместе с темным, угловатым и аккуратным женским силуэтом, во дворец проникли сугробы и стужа.
Кэрри вырвалась из-за стола и тут же поняла, кто решил заявиться на мамины похороны. Стиснув зубы, толкая всех, кто являлся преградой, она вырвалась поближе к гостю. Она не могла сдержать гнева, пусть и Виктор учил об обратном — сжав кулаки, принцесса неслась на сестру, желая преподать ей урок.
— На кой-черт ты пожаловала? Тебе же плевать на неё! Всегда было плевать! — громко начала будущая королева, стуча обувью по полу, смотря прямо в красные глаза сестры, — Ты хочешь, чтобы тебя жалели, да? — с каждым словом кожа Фриды, что пряталась под железным, словно доспехи, одеянием, становилась белой. Локи отметил — она точная копия матери, — Ты никогда её не любила… Сбежала, когда она нуждалась в тебе. Мы нуждались в тебе! — воскликнула Кэрри, отмахиваясь руками от отца и дяди, что изо всех сил старались поубавить её пыл. Бесполезно.
Локисдоттир-старшая повела челюстью и опустила глаза, приготовившись дальше слушать, как ей показалось, бредни сестры.
— Ты — монстр, Фрида. Она не хотела видеть тебя на своих похоронах. Ей не нужны эти твои лживые слезы, маскарад… Они никому не нужны. Как и ты. Поэтому ты и ушла — осознав свою ущербность, решила присоединиться к таким же ущербным…
— Замолчи! — вставила наконец Фрида, хватая её руками за лицо, чтобы хоть немного успокоить, — Замолчи, Кэрри! Тебя никогда это не волновало, так чего ж разглагольствуешь, тем более сейчас?! Не рассуждай о том, что она хотела и не хотела, ладно? — королева выдохнула, спокойно взглянула на сестру и убрала от неё свои руки, — Вы и так от меня отказались. Так просто, ни разу не навестив и ни разу не назначив встречу. Я сама по себе. Вы мне не семья, — резкость слов Фриды ранила Лафейона в самое сердце, и он не сдержался:
— Фрида, ты не…
— Тогда уходи, — рыкнула Кэрри, — Асгард тебе не дом.
— Кэрри! — окликнул её отец, зажимая рот, чтобы она не наговорила глупостей, — Фрида, ты не лжешь? Мы правда тебе не семья?
— Извини, пап, — вздыхает она, — Я всегда была одна. Отличалась от всех и всем: тем, кого люблю, как выгляжу, как думаю… Я, быть может, и люблю вас, но на вас я не похожа. Поэтому… так, — выдохнула девушка, — В случае, если вы не убережете себя, свой дом, и мне действительно будет некуда вернуться, я прибью всех, кто будет против. Меня не держит мое имя. Дети Имира всегда отличались мстительностью и злобой — именно это я всегда давила в себе, но сейчас… У меня нет причин это делать. Если надо будет — отстою ещё один трон, асгардский. Ценой жизни любого из вас. Я не позволю уничтожать место, где я родилась, где была счастлива моя мать, ценой какого-то жалкого мирного договора с людьми, что ниже вас и нас на тысячи рангов.
— Но, Фрида, — сказал Тор, — Твоя мать — тоже мидгардка.
— Она была в тысячи раз мудрее всех асов, когда-либо живших на земле. Она единственная такая. И её же убили мидгардцы. Я не права, дядя?
Тор замолчал, отпуская Кэрри, а Локи смотрел на дочерей, словно это какая-то непереносимая пытка.
— Объявляешь мне войну? — спросила Кэрри.
— Да, я объявляю тебе войну. Пока Асгард стоит на защите Мидгарда, он будет медленно чахнуть. А с тобой и вовсе падет.
Брюнетка рявкнула что-то нечленораздельное вслед сестре, когда та уходила, так и не попрощавшись с матерью. Она чувствовала — в ней живет намного большая часть матери, чем всем кажется. И Фрида обязана её сберечь от чужих глаз, как самое ценное, что у неё только есть. А ценнее и ничего нет.
7 лет спустя
Не в первый раз, и очевидно, не в последний, Локи убеждается, что боль от потери может быть только мучительной, и никогда от чьей-то смерти никому не становится хорошо и свободно на душе. Они с Элис не засыпают вместе уже много лет. Они с Элис не разговаривают уже несколько лет. Они с Элис не смотрели друг другу в глаза, не чувствуют тепло собственных тел уже несколько лет. Он не чувствует от неё запах лимона и мяты, он не чувствует, что её нет рядом. Бывает так, что он засидится допоздна за бумагами, а со спины словно обнимает что-то теплое, словно её руки скользят по его чистой коже, согревают вечно ледяное сердце. Локи научился жить без неё, смирился как-то, но в то же время он не чувствует себя живым без неё, и решает считать, что в тот же рассвет, вместе с ней умерла и его душа.
Тяжело вздыхая и кашляя, он разминает шею, нависает над листочком и чашкой чая, чуть жмурится, вчитываясь в текст, и замирает, сминая бумагу и выбрасывая её в гору таких же бумаг, бессмысленных любовных писем, которыми он обменивался с Элис, когда она жила у Фьюри — он просовывал конверт ей по окно, осторожно, а она тут же забирала его, читала письмо, прижимала к груди и писала ответ, быстро, но красиво, будто писала от самого сердца — она была левшой, а значит, и левая рука была ближе к сердцу, нежели правая, и, быть может, они все писались от самого сердца. Эти письма, что он хранил многие годы, сейчас он выбрасывает — безжалостно и беспощадно, калеча себя самого, разделяя свои от её, чтобы свои отнести ей на могилу завтра утром. Пустая могила стоит рядом с могилами её родителей, сестер и брата, где нет места асгардцам, Локи и его дочерям. Стив настоял на том, что хотя бы после смерти она должна быть рядом с ними, и принц, переступая через свой эгоизм, позволил Роджерсам поставить памятник там, где им хотелось.