Если бы Локи что-то решал, он бы поставил памятник там, где они любили смотреть на звезды — на самом краю огромной зеленой поляны, с которой открывался тихий и умиротворяющий вид на море, с которого каждую ночь всё звездное небо было, словно на ладони. Он бы приходил к ней, садился напротив, и они бы вместе смотрели на звезды.
Собрав все свои письма, мысленно готовя себя к тяжелому разговору, Локи перевязывает конверты с письмами красной лентой, бережно заворачивает их в то платье, которое он подарил ей в ту ночь, что они смотрели на воду, и прячет куда подальше, чтобы ни Тор, ни Кэрри, ни кто-то еще, не догадался о его визите. К ней на могилу он всегда ходит в одиночестве.
Замок трясется, и Локи едва не падает — скорее всего, что-то врезалось в защитный купол, и ударной волной пошатнуло дворец. Мужчина поправляет рубашку, и осторожно выходит из дворца, проверить, что произошло. Он неспешно бредет по пустым залам, босиком, чувствуя каждую пылинку и камешек под ногами, и слышит хруст — с полотка что-то посыпалось. Он задирает голову и видит, как хрустальная люстра дребезжит и трещит. Через мгновение она падает и разбивается, с грохотом, разлетаясь на мелкие кусочки. На звуки прибегает Кэрри, за ней — Тор и Брунгильда. Локи прикрывается руками от прыгающих по полу разбитых осколков хрусталя.
— Что происходит? — встревоженно спрашивает Брунгильда, подходя к разбитой люстре.
— Да черт его знает! — кричит Локи, — Надо убираться отсюда!
Кэрри поджимает губы и берет отца под руку:
— У тебя бровь разбита…
— Кэрри, плевать! Уходим! — истерично кричит Локи, пытаясь вытянуть всех троих ко входу. За ними рушится и весь дворец — Асгард вновь и вновь превращается в руины, и кажется, он никогда не прекратит отстраиваться заново, и это какая-то откровенная насмешка судьбы — асы не могут жить спокойно, каждые несколько лет рассыпаясь и собираясь по кусочкам.
Неразбериха заставила вес Асгард закричать и заорать, словно всех режут, и кажется, так оно и было — осколки дворца, что принимал на себя снаряды, разлетались везде, заставляя купол светиться, и рикошетом отскакивая от него, непременно попадали кому-то в голову. Угроза была велика, её некогда было останавливать. Стратегия сейчас была только одна — бежать. Спасаться любой ценой. Но Локи, кажется, этого не слышал, и блистал тем, чему его научила Элис и тем, что когда-то Один считал главной слабостью любого правителя — милосердие. Хватая каждого упавшего ребенка, и бережно вручая его в руки родителю.
Рано или поздно любого правителя губит его милосердие, даже если её в нем всего капля, и эта мысль стала словно толчком прочь для Локи — он отошел подальше от шума, взглянул в ту сторону, где скрипело что-то массивное и тяжелое, и, приготовившись перехватить это магией, не успел понять, что не совладает с падающей прямо на него бетонной колонной. Обернувшись, он ощутил тяжелый удар, а после видел лишь тьму и чувствовал лишь адскую, ни с чем не сравнимую, боль. На миг его голову озарила одна мысль — страшно умирать в одиночестве.
***
Нет на планете города холоднее, чем Лондон, а Александра Старк уверена в этом. Во Франции всегда тепло, потому что на каждой улице есть пекарня, и круассаны готовятся днем и ночью. В Германии жаркий и тяжелый для её легких воздух, потому что когда дышишь в больнице, спирт и хлор въедаются глубоко в них, и машинные выхлопы превращаются в невыносимую ношу, которую из себя никуда не денешь. В лондонских лечебницах Алекс никогда не лежала, и делать выводы не могла — поэтому этот холод был как-то по-особенному ей дорог и необъяснимо ценим. С Лондоном её мало что связывает в степени откровений — никто здесь не видел её с ужасающими синяками под глазами, жирными волосами и пижаме. В последний раз она была тут в тот год, когда Томас Максимофф переборол истерическое расстройство, а ей диагностировали алкоголизм. И вот, она вернулась сюда, ни слова никому не сказав — ни матери, с которой отношения становились хуже с каждым годом, ни своему телохранителю, никому, совсем никому.
Вглядываясь в карту на запястье, она поправляет ярко-рыжие локоны, и идет против ветра, направляясь к гостинице, волоча за собой красный почти пустой чемодан. Она хмурится, когда обнаруживает, что связь не работает, и раздраженно опускает запястье, выключая экран. Совсем недавно справившись с болезнью, перебороть нервозность Александра не смогла, и раздражалась она, когда что-то идет не так, очень быстро и без особых усилий. Эмоциональность сгубила её, и девушка прекрасно это понимала, но, несмотря на это, все попытки контролировать себя она заканчивала и не начиная. Легче всего ей всё равно будет на антидепрессантах.
Привыкшая к преследованию папарацци, Алекс не придала никакого значения тому, что за ней по пятам идет мужчина — один раз обернувшись, она не ускорила шага и не запереживала, просто равнодушно шагала дальше, надеясь, что придет по адресу и не перепутает свой отель с каким-нибудь странным рестораном или жилым домом, что не пропустит его в лондонской серости и скуке. Рыжие волосы развевал ветер, и не дрожа от страха, Александра шла по прямой: сначала проверила, вернулась ли связь, потом проверила, в строю ли нано-оружие, что она разработала ещё года два или три назад, когда работала в посольстве и отвечала за безопасность иранских женщин, что прибывают в Америку по разным причинам. Им всем нужна была защита, и небольшой браслет с жучком, железной печаткой, собранной точно по заветам Энтони Эдварда Старка, подходил как оружие для самозащиты — эдакий смертельный перцовый баллончик.
Алекс поднимает голову, когда убеждается, что все в порядке, оборачивается, смотря на чемодан — не отвалилось ли колесо и не заело ли ручку. Подняв глаза, она увидела преследователя прямо перед собой. Его лицо было скрыто под капюшоном, а в поднятый руках было что-то тяжелое, похожее на плиту. Не успев сообразить, что происходит, Алекс сжала кулаки, перчатка активировалась, и не выпрямляясь, прикрывшись чемоданом, Старк ударила кулаком по плите. Это сбило мужчину с толку, но точно не остановило. Александра попыталась выпрямиться, схватилась за плиту, чтобы вырвать её из рук неизвестного, и у неё почти получилось обезоружить нападавшего… Но её прервало алое свечение в воздухе, что подняло нападавшего в воздух. Плита осталась у Алекс в руках, и она уже приготовилась прикрываться ею от возможной атаки, но темный силуэт, который освещало алое свечение, где-то на крыше взмахнул руками, и преступника, нападавшего на Алекс Старк, разорвало на две части. Девушка выпучила глаза, испуганно бросила плиту на землю, и она с грохотом ударилась об асфальт, наверное, разбудив десяток-другой жителей дома по соседству. Темный силуэт опустил руки, приподнял одну ногу, и тем же кроваво-красным потоком энергии оттолкнулся от крыши, постепенно приближаясь к земле, освещаясь холодным белым светом мигающих фонарей. После одного мгновения темноты две части трупа исчезли, где-то внизу послышался плеск воды, а где-то вверху — шум проезжающего поезда, свет из окон которого осветил неизвестного, и напряжение Алекс как рукой сняло:
— Уилльям? — она сделала шаг ему навстречу, на крайний случай ударив изогнутую плиту ногой и поймав её на лету, как скейтборд.
— …Пьетро Максимофф, — продолжает юноша, неспешно подбираясь к ней ближе.
— Не пробовал прекратить убивать людей, мистер Максимофф? — девушка тихо положила плиту на асфальт и уверенно подошла к Уилльяму, убрав рыжие локоны за спину, — А то я вся в крови… Можно было быть аккуратнее.
— Я всё ещё это не контролирую, Лекси, — Уилльям был единственным, кто с самого детства называл её «Лекси» — ни ей самой, ни кому другому это прозвище не нравилось. Недовольно вздохнув, Алекс опустила его капюшон, и сразу же взглянула в бездонные глаза Уилла, что словно мед становились ярче и теплее от солнечного света. Светло-карие, они действительно были цвета только что собранного меда, и Алекс, наверное, как никто другой знала, что в них невозможно не влюбиться: в их любовь и боль, которые превращались в его взгляде в одно целое.