— И как вы это вычислили? — спросил Крокетт.
— Мои выводы основаны на скрупулезном исследовании библиотеки, к которой по большей части сводится личное имущество Монтагю, а библиотека эта, в свою очередь, состоит из достаточно дорогих, хотя и плохо сохранившихся изданий великих английских драматургов, в том числе Марло, Драйдена[30] и, конечно же, бессмертного Шекспира. У меня в руках, к примеру, изданное в восемнадцатом веке редкое собрание мелодрам эпохи короля Иакова, включающее «Разбитое сердце» Джона Форда и «Белый дьявол» Уэбстера…[31] Разумеется, — продолжал я, — само по себе владение этими книгами может в определенных случаях означать лишь претензию на широкий интеллект, — допуская такую вероятность, я подразумевал своего покойного опекуна, угрюмого торговца Джона Аллана, чья библиотека была напоказ заполнена самыми дорогостоящими изданиями классических трудов, хотя сам он не брал в руки ничего солиднее бухгалтерской книги, — однако тома, находящиеся в этой комнате, за редким исключением заполнены рукописными примечаниями, чьим автором я вправе счесть самого Монтагю. Эти обширные маргиналии явно указывают на обостренную восприимчивость к сложным интеллектуальным и моральным темам, на возвышенное эстетическое наслаждение, кое он получал в процессе чтения.
— Весьма тонкое замечание, мистер По! — признал капитан Расселл.
— Благодарю вас! — ответил я. Захлопнув книгу, я поставил ее на место на письменный стол и, перейдя к одной из груд старых газет, которыми комната была завалена по периметру, я поднял верхнюю из этой стопки. То был, как я сразу увидел, выпуск «Ежедневной газеты Балтимора», датированный 21 октября 1809 года. Печатный листок был столь тонок — столь иссушен годами, — что, когда я поднял его к свету, края рассыпались желтой пылью, и тут же я ощутил сильный свербеж в синусах и фронтальной пазухе. Я пытался подавить это неприятное ощущение, но тщетно. Запрокинув голову, я несколько раз громко втянул в себя воздух, и напряжение разрешилось громоподобным чихом.
— Порох и пули! — вскричал пограничный житель. — Чуть уши не лопнули.
Я полез было за носовым платком, и в этот миг из моих ноздрей вырвался второй чих, громкостью и раскатом не уступавший первому.
Сочувственно поцокав языком, капитан Расселл сказал:
— Боюсь, у вас начинается сильный катар, мистер По!
— Это всего лишь реакция на нездоровую атмосферу помещения, — ответил я, хлюпая носом.
— Да уж, пованивает, — согласился полковник Крокетт.
Глаза мои уже начали обильно слезиться. Уронив рассыпавшуюся газету, я заявил:
— Джентльмены, боюсь, в нездоровом воздухе этой комнаты есть нечто, к чему моя респираторная система оказалась до крайности чувствительна, а посему я полагаю за лучшее вернуться в свое скромное жилище, где я смогу с большей пользой применить свою энергию и в нерушимом спокойствии осмыслить все те многообразные загадки, с которыми мы столкнулись.
Капитан Расселл приблизился ко мне, пожал мне и руку и торжественно заявил:
— Мы высоко ценим вашу помощь в этих тревожных и печальных обстоятельствах, мистер По!
Я принял эту дань с легким поклоном.
— И передайте двум вашим славным девочкам, — добавил полковник Крокетт, — что мне очень жаль насчет сегодняшнего вечера, но если они не против, я бы зашел к ним завтра, и ни ад, ни потоп не остановят меня!
— Полагаю, это означает, что вы намерены отложить свой отъезд? — переспросил я покорителя границ.
— Выходит, так.
— Но как же прочие ваши обязательства?
— Вот что, — заявил Крокетт, упирая в бока кулачищи. — Вы, видать, не все про меня знаете. От трех вещей Дэви Крокетт не уходил никогда: от драки, от друга в беде и от незаконченного дела!
Я собирался сразу же вернуться к себе домой, укрыться от всех отвлекающих моментов — тогда я сумел бы сосредоточить всю мощь своих рациональных способностей на представившихся ним тайнах, — однако остановить умственную деятельность до тех пор, пока я не достигну своего жилища, оказалось невозможным. Едва я вышел на сумеречную улицу, как мой сверхвозбужденный мозг уже начал свою работу, поворачивая различными гранями это загадочное дело.
Даже если другие выводы пока отсутствовали, странное исчезновение Александра Монтагю, вновь отмеченное непостижимой надписью «NEVERMORE», убедительно доказывало, что Роджер Ашер не был повинен в убийстве Эльмиры Макриди. Та же рука, что оставила кровавую надпись в спальне первой жертвы, несомненно, вывела это слово и в комнате Монтагю. И то не была рука Роджера Ашера, ибо несчастный погиб страшной смертью за несколько дней до исчезновения Монтагю.