Упершись локтями в столешницу, я уткнулся подбородком в ладони и пристально всмотрелся в эту надпись. Меланхолический звук этого слова и его зловещие коннотации были очевидны, но что же оно означало? Означало ли оно угрозу — или ее осуществление? Намекало на какую-то тайну в прошлом жертвы — или гласило о чем-то, известном лишь самому преступнику? Сколько бы я ни тщился, я не находил ни единой ассоциации, которая пролила бы свет на эту загадку.
В этот момент Матушка постучалась в дверь моей комнаты и по моему призыву вошла ко мне с тарелкой и чашкой чаю. Поставив и то и другое прямо передо мной на письменный стол, она запечатлела нежный материнский поцелуй на моей макушке и на цыпочках вышла из кабинета. Едва Матушка скрылась, как я схватил сэндвич и жадно проглотил его, запивая каждый аппетитный кусочек глотком укрепляющего напитка. Эта простая, но полезная пища настолько восстановила мои силы, что я решил ставить попытки интерпретировать неизвестное слово и вместо этого обратиться к неуловимо знакомой фамилии пропавшего старика отшельника.
Стряхнув с листа бумаги хлебные крошки, я вновь занес перо и прямо под словом «NEVERMORE» начертал: «Александр Монтагю».
Дразнящее ощущение, что это имя откуда-то мне знакомо, переросло в уверенность. Сосредоточив взгляд на этой надписи, я стал перебирать в уме всевозможные контексты. профессиональные — личные — родственные, — в каких мог наткнуться на подобное имя. После четверти часа подобных усилий я ни на шаг не приблизился к разгадке.
Выходя из комнаты, Матушка ненамеренно оставила дверь слегка приоткрытой, и теперь, пока я продолжал сидеть и смотреть на этот лист, понапрасну истощая свой мозг, из гостиной до меня невнятно донесся глубоко волнующий душу напев.
Навострив слух, я внимательнее прислушался к этому мелодичному звуку, к нежному голоску моей любимой сестрицы, исполнявшему песню, которая имела для меня особое — личное — значение.
То была песенка «Никто замуж не берет», которую моя дорогая покойная матушка Элиза По всегда включала в свой театральный репертуар. Настолько мила была ей эта простенькая, но трогательная баллада, что благодарная публика повсеместно стала воспринимать ее как профессиональную «подпись» актрисы. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз слышал эту очаровательную музыку и печальные слова. И теперь, откинув усталую голову на спинку кресла, я прикрыл глаза, внимая сладостной, грустной мелодии, окутывавшей мою душу:
Приходи, слепой, приходи, хромой, — Забирай меня, приходи любой! Что мне делать, как мне быть? Не могу тут больше жить! Никто замуж не берет, Никто милой не зовет!И вдруг меня как громом поразило! Глаза мои широко раскрылись, челюсть отвисла, я резко выпрямился в кресле, приподнялся, перегнулся через стол и дрожащими руками поднял маленький ларец красного дерева, пригнетавший стопку моих рукописей.
Вытащив из среднего ящика стола небольшой медный ключик, я поспешно отпер ларец и начал перебирать его содержимое, пока не наткнулся на то, что мне было нужно: пожелтевшую вырезку из газеты от 1807 года, где описывалось достопамятное выступление моей матушки в роли Корделии в балтиморском театре на Фронт-стрит и перечислялись имена наиболее известных горожан, присутствовавших на представлении.
Достаточно было одного взгляда на эту рецензию, чтобы подтвердить открытие, осенившее меня, пока я слушал чарующее пение сестрицы. Теперь я точно знал, кто такой Александр Монтагю, ибо его имя явно обозначалось в этой статье — не как одного из сотоварищей моей матери по театральному искусству и не как одного из представителей огромной, полной энтузиазма толпы, которая столь неистово рукоплескала ее представлению…
Александр Монтагю был автором этой рецензии!
Столь сильную бурю эмоций вызвало во мне это открытие, что я едва сумею передать свою реакцию словами. Вскочив на ноги, я принялся лихорадочно расхаживать по центру комнаты, в то время как мой мозг осаждался целым вихрем взбаламученных мыслей.
За несколько дней до того, в первый раз просматривая это же ревю, я увидел в нем некое зловещее пророчество.
Теперь моя интуитивная догадка подтвердилась с чрезвычайной убедительностью. Не оставалось сомнений в том, что чудовищная цепь события, начавшаяся с убийства хозяйки пансиона, каким-то все еще непостижимым для меня образом была связана с миром американского театра. Но в чем заключалась эта связь? Какой ключ таился в кровавой надписи «NEVERMORE»? И какое отношение, благодаря отдаленной, но все же очевидной связи моей родной матери со всеми этими людьми, убийство Эльмиры Макриди, смерть Роджера Ашера, исчезновение Александра Монтагю имеет ко мне?